пост недели от Behemoth
Карнавалы в Венеции всегда были превосходны в глазах Бегемота. Он старался их не пропускать, ведь это была особая атмосфера. Читать далее...
Ждем новый выбор Карвера!
Бар верит, что ты напишешь пост! Сегодня!
Октябрь - время постов!

Crossbar

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossbar » альтернатива » stay alive


stay alive

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.imgur.com/OvChcgF.png https://i.imgur.com/cB74iHP.png https://i.imgur.com/iHAPwZe.png https://i.imgur.com/ldJEwT6.png
it's better in the dark
when you're a friend of mine
/ / /

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-08 20:45:34)

+1

2

Меч входит в землю мягко, и Первый падает на одно колено, Первый силится понять, где он и как здесь оказался. Одна его ладонь прижата к животу, пробитые кольца кольчуги жалят, впиваются в грубую кожу перчаток, и между пальцев стекает тёплое, вязкое, стекает сама его жизнь. Должно быть, думает он отстранённо, был бой. Должно быть, он проиграл. И осознание это тонет, осознание накрывает высокой волной, и Первый не успевает даже понять, что вокруг пахнет смертью, чужой смертью, и проиграл не он один. В его голове звенит песнь, и на мгновение только он цепенеет, страшится, что вернулась та самая песнь, которая разум его отравляла, пока отец его не исцелил. На ту самую она совсем и не похожа, в ней нет почти музыки, только тихий женский голос. Голос Первому поёт о долгой ночи и тёмной тропе, голос просит его на небо взглянуть и поверить, что однажды настанет рассвет. И Первый смотрит, Первый запрокидывает голову и привыкшими к темноте глазами смотрит на серое небо, раскрашенное золотыми лучами. И верно, рассвет. Кем бы ни была женщина в его голове, она не солгала. У неё нет имени, у неё нет лица, и Первый сказать ей не может, что рассвет теперь ему не союзник, что рассвет к нему жесток, и отнимает последнюю его надежду — уйти во тьму, из которой Первый пришёл. Первый сухими губами шепчет, просит Безымянного бога скрыть его от взгляда солнечного брата, просит не дать ему сгинуть, не дать раствориться в воздух заполнившем золотом свете.

Ему жаль умирать — так. Ему жаль, что братья его далеко, ему жаль, что иссушенное его тело не найдёт покоя в холодных объятьях саркофага, что измученный его дух не найдёт дороги домой под безжалостным солнцем.

Жаль, что повозка, заполненная тканями и травами и с таким трудом добытыми книгами, станет добычей разбойников и не сослужит доброй службы его народу, его рою. Отец не любит, когда Первый зовёт их роем, но порой слова с губ слетают сами собой. Первому за то стыдно, Первый отца печалить не хочет — но теперь, когда смерть так близка, когда холодное её дыхание заставляет воздух в лёгких замереть, он думает про рой. Он опускает веки и представляет, и вспоминает, что он — часть роя. Он — каждый из его братьев. Он — каждый, кто путы Зова сбросить смог. Каждый, кто мечется в непроглядной темноте, на части раздираемый манящей мелодией. И потому — потому Первому умирать не так уже страшно. Он не один, его братья рядом, его братья закроют его от страшного золотого света. Когда Первого не станет, пусть дух его вернётся в подземелья, пусть дух его отпустят в бесконечную темноту. Они узнают, что так сделать нужно, они почувствуют. Всегда чувствуют, когда один из них уходит.

И Первый уйти готов. Но отчего-то не получается.

Сначала он чувствует лишь одно — вкус крови у себя во рту. Она горчит, она совсем не похожа на кровь человеческую, и Первого слегка мутит от того, как глубоко тот вкус в его память врезался. Как бы он хотел забыть. Но тогда он себе не был хозяин, он делал то, что делать велела песнь, в его венах бьющаяся. Рвать, терзать, топтать, выгрызать всё, что пахнет иначе, что не пахнет холодом и гнилью и скверной. Первый веки смыкает плотнее, Первый мучительно стонет и в полузабытьи мечется, силясь прочь отогнать свой кошмар. Он рвёт кожу, он тянет красное, скользкое, горячее, к лицу поднимает, вдыхает кровью пропитанный воздух — и обжигается, о страшный чужой запах обжигается.

— Никогда… — едва слышно шепчет он. — Больше никогда…

Больше никогда он не потеряет контроль, никогда не станет диким хищным зверем. Никогда на своих братьев, плутающих ещё на самых тёмных, позабытых совсем тропах не посмотрит свысока. Никогда не позволит себе забыть.

Кошмар отступает. На лице Первый чувствует спасительную прохладу, будто кто-то милосердно лоб его смочил мокрой тряпкой. Ему хочется навстречу холоду потянуться, но он совсем потерян, он тела своего почти не чувствует. Тогда Первый открывает воспалённые, до боли сухие глаза и смотрит вверх.

Темно.

За низко склонившимися ветвями деревьев Первый разглядеть не может ни одной звезды, ни единой сияющей вдалеке песчинки, и он улыбается своим страшным, на рану похожим ртом. Помилован.

Он понимает, что лежит на земле — блаженно холодной — и сразу пытается подняться, но боль его будто разрубает на две неровные половины. Первый зубы сжимает, не даёт стону вырваться, и хватается за рану. Под пальцами чувствует ткань повязки — влажной ещё от едва запёкшейся крови. Нет привычной тяжести кольчуги, которую он прятал под нарядом купца, нет плотных перчаток и ножен. От этих открытий Первому становится не по себе, и он голову поворачивает, взглядом ищет ответы — и находит.

Красный свет костра её волосы окрашивает цветом червонного золота. Она Первому кажется смутно знакомой, он будто бы видел её перед тем, как земля его крови вкусила. Но это не так уж и важно — она его одарила самым щедрым, самым желанным подарком. Даже если его станут пытать, если поместят в каменный мешок далеко от сородичей — Первый ей это простит. Она ему позволила дожить до темноты, и за то он в вечном у неё долгу.

— Благодарю… тебя, — говорит он хриплым от долгого молчания голосом, зная, впрочем, что слова его для людей значат мало, но эта благодарность ему самому нужнее.

Но ведь этот человек в его крови испачкался не ради того, чтобы добить, не ради того, чтобы из Первого сделать трофей. Тогда ради чего?

Он всматривается в её лицо, он наконец её узнаёт. Та самая травница, из-за которой Первый и ввязался в неравный бой с закованными в тяжёлые доспехи воинами. И тогда ответ ему кажется очевидным, но как можно в него поверить, когда за всю свою жизнь ни он, ни его собраться от людей не видели ничего, кроме зла. Их гнали, их слушать даже не желали, их ненавидели за то, что они обликом схожи с теми из их рода, кто мир пытался от всех скверной не тронутых очистить. Первый видел достаточно, чтобы не позволять себе расслабиться, не позволять перестать готовиться к худшему. Однако отец не стал бы звать его Первым, если бы с отцом он не разделял хрупкую, но ясную всё же веру в людей.

И Первый верит, в склонившегося над ним человека верит.

[nick]The First[/nick][status]not all those who wander are lost[/status][icon]https://i.imgur.com/3XynWCa.png[/icon][nm]первый[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>he said, «son, when you grow up,<br>would you be the savior of the broken,<br>the beaten and the damned?»</center></div>[/lz]

Отредактировано Cullen Rutherford (2022-01-22 22:34:15)

+2

3

В густом ночном мраке за окном мелькают навязчивые тени; дрожащие блики факелов вырезают из них фантасмагорические силуэты, но Роне не страшно вовсе, она цепляет на кожаный ремень несколько склянок с зельями, прячет кинжал и книгу в кожаном переплете под темной мантией. Рона ещё не знает, что тьма, бывавшая до того вернейшей её союзницей, сегодня не только её скрывает. Она по прелой листве ступает бесшумно, уходя от дома все дальше и дальше, осторожно раздвигает руками заросли в поисках одного, всего одного цветка. Вот же он, маленькие листочки отливают серебром в свете луны, но, увы, не милуют ни её, ни ту Пророчицу, чьим священным именем названы — Рона тянется рукой за спину, чтобы достать кинжал и аккуратно цветок срезать, как вдруг неожиданно-резко за руку её хватают, латной перчаткой закрывая рот.

Рона брыкается ровно до тех пор, пока не видит, кто её схватил. 

Под чужими пальцами светлая медь волос вспыхивает алым, темнеет в рыжий. Но под их пальцами не выходит кроме этого больше ничего — Рона лишь скалится зверем затравленным, загнанным, зверем, готовым как можно больше храмовничьей крови пролить прежде, чем сердце её навсегда замрет — ничего, ни звука, только призрачное шипение и злой взгляд из-под всклоченных волос. Жгите, бейте, на части рвите — Рона в Круг не вернется, нет, не вернется, никогда, ни за что, и её тянет смеяться, как перед смертью безумцы смеются, когда видит, как за опущенным забралом огнями пляшет тупая бессильная злоба. Они её не сломают, просто не смогут, она не боится, о, Андрасте, как же их это злит.

Умирать, конечно же, очень не хочется, но время все скользит и петляет перед глазами расшитым золотыми нитками неживым, холодным солнцем, неумолимо сжимаясь в тугие силки, из которых выхода нет и не будет. И не было, как-то отрешенно думает Рона, ведь вот же, даже с уничтоженной филактерией её нашли, за сотворенное добро оплатив предательством. В голове у Роны — тысяча и один острый, злой вопрос, исполненный горькой, ядовитой обиды. Все помнят лишь о малефикарах, о демонах, которых те выпускают в свет, о взрыве Церкви в городе, где цепи должны были звенеть лишь в памяти веков, а не на шеях несправедливо заточенных. Никто не думает о том, каково им — магам — в замкнутом мире Круга, покинутым, обреченным, ненавидимым всем и каждым. Дыхание становится чаще, Рона сжимает зубы, сжимает губы и даже горло, кажется, стягивает спазм.

Нет. Не кажется.
Силки. Удавка. Петля.
Без суда и без следствия.
Отступникам иного и не положено.

Она теряется в ужасе, широко распахивая глаза. Она не так это видела, не так себе свой конец представляла, не такого заслуживает, пережив полчища демонов, смерть друзей и битву при Денериме, чтобы задушенной в темном, густом лесу быть, словно скотина, на убой заготовленная. Не так, не так, Рона отчаянно пальцами по чужим рукам бьет, Рона хрипит, ногами изрывая землю, силясь хоть что-нибудь сделать, но магию её душат в зародыше — сначала чары, затем отродье, что их сотворяет, все по заветам. И Рона за шумом собственной крови не слышит совсем, как тихо, но очень отчетливо звенит в воздухе вынутый из ножен меч.

Давясь кашлем и застревающим в растерзанном горле воздухом, Рона лихорадочно отползает прочь, когда хватка спадает, когда застигнутые врасплох храмовники вынуждены теперь за собственные жизни бороться, нехотя о ней забывая. У Роны мысль в голове одна: беги, беги, беги, но глупое тело слушаться её не желает, глупому телу так много сил и времени нужно на восстановление, но его нет, совсем нет, и Рона думает: ведь это же храмовники, не пройдет и минуты, как разбойника, решившего попытать счастья за звонкие монеты в их карманах, порежут на уродливые куски мяса.

Но Рона вздрагивает и жуткий, сдавленный хрип вырывается из её груди, когда прямиком перед ней замертво изуродованным падает один из храмовников. И когда она оборачивается, когда темнота становится глазу вновь привычна, Рона пятится, Рона пытается ползти быстрее, быстрее, ради всего святого — быстрее, потому что с удачливым разбойником сговориться иной раз можно, но с порождением тьмы — нет.
И порождение тьмы вскоре одерживает верх — падает поверженный храмовник, щедро окропляя землю своей кровью, а Рона путается в корнях и все, что ей остается, схватить кинжал и лезвие приложить к ладони в безумной готовности спасаться любой ценой.

Только вот не приходится. Так странно, будто по-человечьи, он останавливается, тяжелое дыхание вырывается из его груди, пока из раны, оставленной храмовником, струится кровь. Они встречаются взглядом на мгновение, прежде чем порождение тьмы тяжело опускается на одно колено, а затем падает на спину, едва дыша.

С раскрытой ладонью и вытянутым кинжалом Рона и застывает, готовая к тому, что все это ей только чудится и что сейчас кто-то из них — кто, вовсе-то и не важно — встанет и двинется на неё, но ничего не происходит. Тишина все равно, что мертвая, простирается на мили вокруг, прерываемая лишь тяжелым дыханием монстра, который...Рона прячет кинжал в ножны за спину и, руками крепко хватаясь за дерево, помогает себе встать. Нет, это абсурд, игры её скованного ужасом разума — он не помог ей. Порождения тьмы никому не помогают и ничем, кроме крови и жестокости, они не живут и жить не могут. Рона мотает головой, свою категоричность желая поставить во главе всего, потому что категоричность есть здравый смысл, есть спасение, простая, очевидная логика, и Рона делает шаг, второй, третий, медленно, все прочь и прочь от места почти настигнувшей её смерти, но замирает. Ей чудится, будто в хрипе она слышит эхо чего-то знакомого, чего-то настолько родного, что возвращает её мыслями за одну секунду домой, в Лотеринг, где мать перед сном незадолго до того, как Рону от неё силою оторвали, пела эту самую песнь. И она петь начинает неосознанно, как пела всегда в своей хлипкой хибаре, когда к ней приводили очередного ребенка, которому страшно-страшно, что до рассвета он не доживет, который надежды не видит, но она так хочет его уберечь, что для этого все делает.

Она подходит ближе — странный, первородный интерес мешается с тихим ужасом. Рона кинжал не прячет, она в любой момент готова пустить его в ход и да поможет ей Создатель, что милостивым к ней никогда не был, но — миг, миг, совершенно краткий миг, Рона статуей такой же мертвенно бледной, как статуя Солоны в Денериме, застывает. Ей, должно быть, почудилось, но он, кажется, говорит. Кровь некрасивыми густыми струями стекает между прижатых к ране пальцев до тех пор, пока рука бессильно не падает на землю. Рона опускается с ним на колени рядом и аккуратно трогает рукояткой кинжала. Один раз, второй, на третий чуть сильнее, но ей ответом только дыхание — рваное, тихое, болезненное, он мечется и в шепоте, как сильно бы Рона не пыталась себя переубедить, ей ясно слышатся слова.

— Ох, Создатель, наверняка я об этом пожалею…

Дикость этого явления завораживает и стоит тебе, завороженному, отвлечься, как ты уже отравлен (цветы на поляне сгниют немного позже, но Рона не услышит, как, скверна будет петь им). Она разжимает пальцами жуткий рот и вливает полностью содержимое одной из висящих на поясе колб. Подействует ли? Не сделает ли хуже? Рона оттягивает края разорванной кольчуги и свой ответ находит — немного, совсем немного, но рана затягивается, густая темная кровь перестает течь. И ей бы на этом его оставить, долг, если о долго вообще говорить можно, сполна уплачен, дальнейшая судьба этого существа её никоим образом волновать не должна. Но Рона целительство выбирала прежде, чем жизнь заставила её стать малефикаром — она не может.

День разливается над ними запахом смерти, отпугивая незадачливых путников и голодных до наживы разбойников. У Роны не без труда получается снять с него тяжелую, будто по образу и подобию мозаики склеенную из разных кусков броню. Она обрабатывает ему рану, накладывает смоченную в на скорую руку сделанной настойке повязку и накрывает плащом зачем-то (ей думается, вдруг долгое нахождение под солнцем ему вредит? но, ради всего святого, почему вообще это её заботит) (н а в е р н я к а она об этом пожалеет). И так, пока день не сменяет очередная ночь, Рона меняет ему повязки и смачивает лоб холодной тряпкой. Как будто бы нет ничего особенного, как будто бы просто очередной бедняга, нуждающийся в её помощи.

Как будто.

Огонь, опаляющий ладони, вспыхивает совсем рядом и отражается шаманским заревом в глазах. Из тьмы ядовитых мыслей её вырывает хриплый голос и в это мгновения, вздрагивая, Рона наконец-то убеждается: не показалось.

Она смотрит на него, не сводя глаз. Она боится, несмотря на все, она боится, ей дурно и начертанная рядом охранная руна, по правде говоря, уверенности вселяет мало. Она смотрит долго, слишком долго, в голове мелькает абсурдная по своей сути мысль: невежливо молчать и пялиться так долго, Рона. И правда, ведь она не варвар.

— Видимо...пожалуйста, — она отходит на шаг, нащупывая рукоять кинжала. Она уверена: от его глаз это едва ли скрылось, но посох спрятан (спрятан ли? осталось ли от дома вообще хоть что-то) далеко, а сталь внушает хоть какое-то чувство безопасности. — Ты спас меня. Намеренно или нет, но, — она улыбается нервно; абсурд, Создатель, это такой абсурд, может, она просто сошла с ума или так Тень над ней смеется? — Это меньшее, что я могла сделать.

Тишина на мгновение повисает странная, тишина на мгновение повисает страшная, но любопытство распаляется не то ли костра жаром, не то ли обуявшим её безумием. Ведь ей бы давно, давно-давно уйти, убежать, но она все еще здесь, и теперь ей становится интересно.
— Это какое-то проклятие, да? Как ты... — "говоришь" застревает в осипшем горле комом и в голове снова гуляют мысли о том, насколько все это странно, но она не Серый Страж, не Верховный Чародей и не искательница приключений, она просто отступница, которая творит чудеса сама, но никогда не видит их сама. Да и чудо ли это? 

Говорящее Порождение Тьмы. Чудо.

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

пост перенесён

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-08 20:46:03)

+2

4

Наверное, ему должно быть тревожно. Наверное, он на свою спасительницу смотреть должен внимательно и опасливо, стараясь во взгляде, в непроизвольных её реакциях прочесть истинные намерения. Людям ведь доверять нельзя — не потому, что они, как один, несут разрушение, а лишь оттого, что Первого и ему подобных ещё не знают, совсем не знают. Все они для людей просто чудовища, скверной отравленные.
Первый, ладони не отнимая от влажной повязки, всё же немного приподнимается, для шеи и плеч опоры ищет у сухого ствола раскидистого дерева. Поза выходит неловкой, вовсе не угрожающей. Зато теперь ему видно начертанный на земле знак, едва заметно переливающийся в свете костра. Первый уголками рта почти улыбается. Значит, не травница. И подготовилась она к его пробуждению достойно.

Он немного колеблется, прежде чем ей ответить. Лгать Первый не намерен, пытается только понять, насколько ответ ей будет важен. Убьёт ли она, если узнает, что вовсе он и не проклят? Если узнает, что таким он был всю свою жизнь, а в самом её начале был именно тем, кого она теперь боится? По её лицу, по тому, как крепко пальцы стискивают рукоятку спрятанного кинжала Первый видит, что ей борьба за свою жизнь не чужда. Она убьёт его, если придётся, если он ей станет угрозой. Первому кажется, что ей доводилось жизни не только спасать.

Ему умереть не страшно. Многие из его народа к смерти относятся совсем не так, как люди. Разве не смертью наполняют маток, которые на свет производят его собратьев; разве не смертью их выкармливают? Первый своего рождения не помнит. Не помнит никого из своего выводка. Быть может, он их собственными руками убил, выгрыз им жилы, выпил их кровь, желая собственное превосходство показать, желая встать во главе. Всё было в прошлой жизни, забытой жизни. И он в смерти вновь возродился, когда отец спас его, когда одарил его щедрее, чем одарили бы все людские короли. Так зачем же Первому смерти бояться, когда она к нему так благосклонна?

Первый спасительнице своей говорит:

— Не проклят. Боюсь, я таков от рождения, — он улыбается почти виновато, будто извиняясь за то, что имел неосторожность гарлоком уродиться. — Но тебе опасаться меня не стоит, — прибавляет он слова, которым никто ещё никогда и не верил. — С тобой у меня ссоры нет. Как и с твоими собратьями.

А с теми, кто теперь лицом вниз лежит на холодной земле, стало быть, ссора была. Первый поймёт, если она ему не поверит.

Говорить, особенно так много, ему больно, лицо искажается мукой, но Первый силится её скрыть. Он нехорош, фиолетовая краска на его лбу потрескалась, стала похожа на давнюю рану или след хвори. Но Первый всё же старается чертам своим придать мягкости — насколько вообще возможно мягким сделать лицо, которое выглядит так, будто кожу с него сняли, как кожуру с ошпаренного фрукта. Ему не хочется, чтобы она его боялась — даже если он только для страха и создан. Живущие под солнцем говорят, что Первый и все ему подобные сотворены были людям в наказание, но он им не верит. Знает, что и у порождений тьмы, изуродованных, искажённых, потерянных, тоже есть своё предназначение. А если и нет — то они изобретут его самостоятельно. Отец того для них и хочет, Первый — тоже. Что им человеческие поверья?

Он отворачивается от магессы, смотрит в темноту, туда, где беспробудным сном уснули давешние его противники. Во тьме Первый видит лучше, чем в свете костра, во тьме Первый различает объятый огнём меч на доспехах. Замечает — и сразу делается серьёзным. Ему доводилось бывать в людских городах, ему доводилось видеть других таких — то ли церкви отданных, то ли себе церковь присвоивших. Теперь Первому не надо и спрашивать, отчего на неё напали, он понимает всё сам. Она родилась с магией, как Первый со скверной, и потому ей всегда придётся скрываться. Всегда придётся оставаться в тени.

Может быть, потому она его и спасла? Не знала ещё, но чувствовала, что они так с ним схожи? Первый взгляд вновь обращает на неё, Первый думает, что она, наверное, могла бы понять.

Ему бы хотелось сказать ей больше, но время теперь слишком дорого. Не иначе, как чудом им удалось дотянуть до ночи, однако чудеса, пусть и могущественны, одновременно с тем непостоянны, и дальше надеяться на них Первому не хочется.

— Их станут искать, — говорит он хрипло. — Тебе надо уходить.

Ему тоже, но Первый ранен и немощен. Первый не может даже попроситься с ней в путь, он станет мёртвым грузом, он на смерть обречёт их обоих. Жаль, думает он. Жаль, что всё закончится так быстро. Почти прозаично. Его теперь спасение похоже не на спасение даже, на простой обмен товарами. Он для неё убил, она для него убивать не стала. Или же только станет похоже, если магесса уйдёт. Но ведь уйти она должна — его спасительница добра, а не безумна.

Разве что уходить ей некуда.

Первому от мыслей своих стыдно — но он немного, смутно совсем надеется, что так оно и есть. Первый знает, что себе этот грех отпустит. В конце концов, порой совсем не хочется в одиночестве оставаться. Даже порождению тьмы.

[nick]The First[/nick][status]not all those who wander are lost[/status][icon]https://i.imgur.com/3XynWCa.png[/icon][nm]первый[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>he said, «son, when you grow up,<br>would you be the savior of the broken,<br>the beaten and the damned?»</center></div>[/lz]

Отредактировано Cullen Rutherford (2022-01-22 22:34:34)

+2

5

Небо над ними ещё не горит, но как выглядит боль Рона уже знает. Она тянет к нему руки — рефлекторно, разумеется, — желая помочь положение сидячее принять аккуратнее, осторожнее, чтобы едва затянувшиеся раны лишний раз не тревожить, но застывает в позе глупой до невозможности, так и не зная, куда, собственно, деть руки. Рона как-то совсем отрешённо думает, что Винн бы ужасно ее отругала. Рона только совсем не уверена, за что именно: за невежливость или за дрожь, за сомнение, за медлительность? Она будто вновь слышит наставления Великого Чародея Ирвинга: ваша задача порождение тьмы остановить на подходе, в ближнем бою вы добыча легкая, у вас нет шансов.

— Не пойми меня неправильно, — Роне смешно, правда, это со стороны наверняка все ещё слишком абсурдно выглядит или даже безумно, он это понимать должен, — но я пережила Пятый Мор. Выглядело тогда все немного по-другому, не обессудь мою предосторожность.

Рона смотрит на порождение тьмы, перед ней в свете костра сидящее, настороженно, но всё-таки завороженно. Ирвинг был прав, возможно, точнее, наверняка был прав, его советы и наставления многих спасли в те времена смутные, но Рона отнюдь не глупая — она же видит: при Денериме все иначе совсем было, не так, как тут, совершенно не так. Но верить в это не то чтобы странно, — страшно, ужасно страшно.

— Впрочем, и ты другой. Хоть я и не понимаю, как это возможно.

Она следит за его взглядом и продолжает смотреть на мертвые тела храмовников даже тогда, когда он снова начинает говорить. Руки сами собой в кулаки сжимаются. Уходить. Опять. Дни на календаре нанизываются, словно бусы, на одну общую нить, которая называется прошлым — Тедас однажды будет лежать в руинах, к этому моменту ее уже не будет — либо здесь, либо вовсе. Наверное. Почему она не убрала тела? Почему не сожгла их, почему хотя бы не попыталась произошедшее скрыть? Рона ловит себя на мысли, что ей нравится видеть, как они гниют.

Она вспоминает Андерса.

Знаешь, Андерс, — однажды говорит Рона, складывая руки на груди и отходя на шаг от окна назад, протянутую руку отвергая, — рано или поздно судьба все равно понимает, что ее пытались обмануть. Когда-нибудь, ты не убежишь. Но Андерс, подмигивая, исчезает в темноте, ее не желая слушать: Знаешь, Рона — вторит однажды Андерс, — не бойся, у меня обязательно получится.

И ведь действительно — получается. В конечном счёте, Андерс, наверное, все же обрёл свободу.

А Рона так до сих пор и сказать не может, как бы могла повернуться жизнь, если бы она убежала с ним. Вечерами она думает, что была права: где он сейчас, куда его привело маниакальное желание бежать да хоть бы куда-нибудь, лишь бы подальше от треклятого Круга Магов, разве же прав он был, доверив жизнь свою воле случая? Но вот иными — тёмными, тихими, полными сожалений, думает, что главная ошибка ее заключалась в том, что во тьму за границей башни она так и не прыгнула вслед за ним.

Теперь же, ситуация разливается рябью по водной глади, повторяясь, и повторяясь, и повторяясь — здесь, сейчас, когда ей снова говорят бежать, чтобы жизнь спасти, но она снова стоит на месте, боясь шелохнуться, боясь лишний раз даже вдох сделать, потому что не знает: в чем же была ошибка? Как поступить сейчас? Может, и не застыла вовсе, а просто продолжает бежать не туда?

Андерс бы точно знал, он бы ответ нашёл, не прилагая никаких усилий. Ему бы понравилось смотреть, как храмовники гниют, но только едва ли он собрался бы гнить вместе с ними. Роне же страшно, что она сгнила задолго до этого, что на войну из башни вышел живой мертвец и что гниет до сих пор — Рона смотрит на порождение тьмы с удивлением, думает: совсем немногим они отличаются, может, не отличаются ничем вовсе. Гораздо проще, конечно же, было бы, если бы он бездыханным телом с храмовниками лежал рядом — никто бы не заподозрил о ее причастности, возможно, она бы даже могла начать сначала в деревне, успевшей стать ей почти что домом. Но так ли надолго укрыла бы её подобная ложь? Она бы продолжала обманывать свою судьбу, она бы бежала дальше, дальше, дальше, прочь от решения единственно верного.

— Хорошо, — Рона согласно кивает, нарушая молчание, и сходится сама с собой на том, что жизнь ее и без того уже в общем и целом разрушена, хуже уже не станет, и что деление на плохих и хороших тоже весьма условно и вообще, она обязательно обо всем этом подумает позже, когда-нибудь обязательно, если представится удобный случай. — Но в таком состоянии далеко ты не уйдёшь. Сейчас, дай мне минуту.

Она и сама понимает плохо, когда все успело решиться — может, за день, а, может, за секунду — но бросить его здесь, вот так? Нет, уж лучше тогда было не спасать его жизнь вообще. Выпивая полностью лириумное зелье из последней маленькой колбы, Рона смотрит на необычного своего знакомца.
— Думаю, я смогу залечить твою рану почти полностью. Может быть неприятно, — она понимает, что врет и будет скорее больно, очень больно; тот, кто думает, будто целительство жизнь возвращает даром ошибается бесконечно глубоко — у смерти жизнь отобрать никогда не бывает просто, ей нужно взамен отдать хоть что-то. И Рона, сосредоточившись, вытягивает руки, фокусирует энергию и пальцами водит над раной, будто бы по воде — легко, плавно, не отвлекаясь и не задумываясь. Когда все окончено, опустошенная она отползает отдышаться. Гаснет костёр, гаснет и начертанная ранее руна. И ей бы бояться, бояться, что в руки врага страшного и непобедимого вложила обратно силу, да только ни сил нет, ни даже желания.

— Я, кстати, могу не только лечить. Держи это у себя в голове, если, не знаю, тебе захочется меня сожрать? — Рона хмыкает, опасения свои как будто бы обрамляя в шутку. Но шуткой ли звучит вполне серьёзное предупреждение — она не знает. В конце концов, они друг друга совсем не знают, в конце концов, в их общем мире доверять первому встречному станут либо безумны, либо самоубийцы. Может статься, что в них всего поровну, но Рона думает, что так будет честно. Рона надеется, что сожрать ее ему не захочется, это было бы так удивительно грустно и неоригинально.

— Мне надо вернуться в деревню, забрать посох и некоторые книги. Если, конечно, все это ещё не предано огню… Это очень рискованно, так что я пойму, если ты не захочешь понапрасну тратить свою жизнь.

Рона думает, что с ней, наверное, что-то не так, но она порядком устала бежать в одиночестве. Может, он устал тоже?

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

пост перенесён

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-08 20:46:18)

+2

6

Первого её опасения не обижают, он их вполне понимает. Он понимает, наверное, больше, чем стоило бы, он ей доверяется легче, чем доверился бы любой другой из его племени. Но разве же у него есть выбор? Есть, конечно же есть. Он на спасительницу свою смотрит и видит, куда кулаком тяжёлым ударить, чтобы она на землю осела, чтобы проспала сном долгим, пока он тяжело поднимается, пока в болезненном полузабытьи ищет свою повозку которой, может, давно уже и нет. Наверняка, звуки боя лошадь испугали, наверняка, она утянула драгоценный груз уже далеко. И всё-таки, выбор есть — для Первого бессмысленный, для многих ему подобных единственный. Заплутать в лесу со страшной раной и вполовину не так страшно, как поверить человеку.

Не для него.

— Я тебя понимаю, — говорит Первый и безгубым ртом почти улыбается. — Если бы со мной глубинный охотник голосом человеческим заговорил, я бы тоже держался настороже.

А ведь, она, наверное, даже и не знает, что глубинные охотники существуют, не слышала их душу пробирающего визга, не чувствовала мелких острых зубов. Под землёй, на которой стоит этот лес, живёт целый мир со своими горестями, со своими радостями, а она совсем о нём и не ведает. Первого должно это печалить, но отчего-то выходит иначе, и пока его спасительница разумом возвращается в клетку, вырываться из которой почти невозможно, даже если до основания разрушить, Первый думает о том, как безграничен мир, как много в нём ещё неизвестного. И жаль ему лишь одного — что жители поверхности так властью захвачены, так отчаянно биться готовы, чтобы других свободы лишить и подчинить своим выдуманным столетия назад порядкам. Если бы они жили во тьме, если бы жили в лабиринте нескончаемых стен, быть может, осознали бы истинную ценность своего безграничного мира. Или же нет — даже отец Первому говорит, что людская природа меняется медленно, что под солнцем живут существа неповоротливые, к новому враждебные. Они и своих братьев эльфов загнали в леса, заперли в резервациях, как ждать от них снисхождения к тем, кто тьмою пугающей порождён?

И Первый на спасительницу свою смотрит, Первый знает, что покуда есть те, кто помогать станет даже чудовищу, человечество ещё не потеряно.

Магесса, кажется, к тем же выводам приходит по поводу самого Первого, и решает на произвол судьбы его не оставлять. Молчать, должно быть, чертовски невежливо, но что сказать он совсем и не знает. Нужно её поблагодарить непременно, но слов найти не выходит, вместо того Первому хочется рассказать про лириумные жилы на глубинных тропах, про то, что их магам лириум даже не так сильно и нужен, потому как они сами силой будто пропитаны. Ему так хочется, чтобы она узнала о мире, который живёт под землёй.

Она говорит, что будет неприятно — и взгляд у Первого становится чуть снисходительным. Он всё-таки воин, его не спроста одного на поверхность отправляют. Первый так часто победителем в бою становился, что давно перестал считать, Первый сражался с людьми, сражался со своими собратьям, с животными дикими, с чудовищами хищными. Какие только раны ему не оставляли, каких только шрамов нет на его холодной белой коже — неприятным его давно уже не напугать. Однако оказывается, что магесса ему лжёт. У Первого нет слов для описания боли, которой разрывается всё его тело, которая на разум валится каменной плитой и давит, давит, пока он не рассыпается тысячей осколков.

Пахнет болотом, пахнет кровью горячей. Его бьёт крупной дрожью, его сводит судорогой страшной, он извивается, как червь, землёй будто укрыться пытаясь. Изо рта кровь лезет сгустками, кровь его опутывает склизкими щупальцами, и знать надо только одно — какого она цвета, какого же цвета. Кем он умрёт? До него голоса доносятся эхом смутным, ветер слова несёт заботливо, потому что сам он уже ничего не услышит, кроме грохота страшного, с которым тело на куски будто разваливается; кроме сердца неровного боя, отбивающего рваный ритм агонии. Я не могу его так оставить! Отпусти меня, отпусти сейчас же! Он ничего уже не видит, он произнести ни слова не может и потому мыслено только просит — не отпускай. Должен был умереть ещё там, должен был её остановить, ей велеть в безопасности остаться, но для них уже никакой безопасности не было, он сделал то, что сделать быть должен — и теперь она увидит, как он умирает, увидит сейчас, а потом в бесчисленных снах он возвращаться к ней станет, и будет так же в землю впиваться онемевшими пальцами, будет выгибаться мучительно и изрыгать собственные внутренности снова и снова, пока она сама свой разум не растеряет. Он уже мертвец, как ты не видишь? В нескончаемый узор боли вплетается облегчение — уже мертвец, и значит, осталось немного, скоро всё будет кончено, скоро его заберёт спасительная пустота. А она — она станет жить, и он в её воспоминаниях тоже. Только не отпускай её, не отпускай…

Первый из страшного видения выныривает, будто из затхлой тяжёлой воды. Ему всё ещё больно, но сверх того — жутко. Он бредил так живо, так ярко, что под ногтями, кажется, непременно должна быть земля, что лицо хочется тут же вытереть от свежей ещё крови. Женский голос всё звенит в голове, и Первый понять силится, что с ним произошло. Воспоминания или всего лишь дурное видение, порождение боли, порождение магии? Морок, решает он, наваждение. Всё только в его голове, всё фальшивое, подделка истерзанного болью разума. Мысленно повторяет снова и снова, но думать отчего-то удится лишь о том, сколько отчаяния было в том голосе.

Прочь. Он снова в мире реальном, у него заботы теперь другие. Рана гудит и болью ещё тлеет, как остывающие угли, однако подняться удаётся почти уже и без труда. Он распускает кровью пропитанную повязку, ей же вытирает не засохшую ещё кровь. Первый недоверчиво ощупывает затянувшуюся рану, под сухими пальцами чувствует только свежий рубец.

— Потрясающе, — говорит Первый искренне и взгляд поднимает на свою спасительницу. — Ты исключительно талантлива.

Там, откуда он родом, так исцелять умеет лишь отец, другие же, магией одарённые, на такое совсем не способны. Им будто чего-то не хватает, чего-то человеческого. Наверное, она могла бы их научить, показать, как рану закрывать так быстро и чисто, будто она зажила сама собою. Говорить об этом Первый не решается — он вдруг замечает, как магесса вымотана, как собственными чарами опустошена. Наверное, даже людским магам такой результат даётся непросто. Первый ей этого не забудет, никогда не забудет, и если не сможет отблагодарить словом, непременно благодарность выразит делом.

Первый опускает закатанную рубашку, на себя надевает кольчугу, прячет её под неприметной курткой, нашаривает на земле свой плащ. Меч убирает в ножны и их тоже скрывает тёмной неприметной тканью. Так он вновь готов скрываться, готов возвращаться туда, где подобных ему гонят мечом и огнём. Пока он одевается, магесса решает его предупредить — и он верит, в её способностях Первый совсем не сомневается.

— Не о чем волноваться, я не ем людей, — произносит он серьёзно, а затем рот слегка кривит, на магессу смотрит взглядом хищным и прибавляет: — Больше не ем.

Она ведь поймёт, что он пошутил?

Весёлость не слишком уместна, но Первому хочется развеять ту тяжесть, что в груди поселилась от странного видения. А кроме того, у него на поверхности бывали дни и похуже, и он напряжение своей спасительницы понимает, но вовсе не разделяет.

— Раз рискованно, — говорит он уже серьёзнее. — То я непременно должен пойти с тобой. В конце концов, мне стоит рассчитаться за свою дважды уже спасённую жизнь.

Первый тогда пытается улыбнуться, как бы говоря, что поход в деревню — ерунда, он и в затеях более безумных участвовал. Он ведь порождение тьмы, кого ему бояться? И ей тоже бояться больше не стоит — она теперь под защитой создания, которым пугали целые поколения.

Он озирается, взглядом внимательным стараясь различить что-то, что они могли оставить, что поможет найти их след. Кажется, всё чисто, лишь трава примята и кровью испачкана, да костёр ещё горит. Его Первый решительно забивает тяжёлым сапогом.

— У меня была повозка с лошадью, — вдруг произносит он невпопад. — Если найдём, доберёмся до деревни быстрее, и ты по пути сможешь отдохнуть. Нужно отойти от костра, может быть, смогу отыскать…

Нюх у порождений тьмы, что у лесных зверей, однако магессе об этом сообщать не хочется. Только прибавит сходства с чудовищами, которые по запаху крови своих жертв преследуют. Первый зябко кутается в плащ, по сторонам оглядываясь, размышляя, откуда начать поиски. Рана ещё гудит растревоженным роем, немного хочется вновь пополам согнуться и на землю улечься, но ему всё же лучше, несравнимо лучше. Она и правда талантлива, Первый ей не польстил.

— Пойдём, — говорит он наконец и неспешно шагает прочь от мёртвых храмовников, от погашенного костра, от места, которое забыть уже не сможет. — Не будем больше терять времени. И вот ещё… — он на мгновение немного теряется. — Моё имя — Первый. Как мне называть тебя?

Ему немного неловко, будто он для любезностей совсем не создан, будто он не имя назвать её просит, а что-то вопиюще неуместное. А впрочем, удивляться нечему, он раньше говорил с людьми лишь теми, что за его отцом на глубинные тропы отправились и Первому совсем уже не удивлялись. Оттого ему странно, ему непривычно, но — чертовски интересно. Ради такого и раненым быть не жалко.

[nick]The First[/nick][status]not all those who wander are lost[/status][icon]https://i.imgur.com/3XynWCa.png[/icon][nm]первый[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>he said, «son, when you grow up,<br>would you be the savior of the broken,<br>the beaten and the damned?»</center></div>[/lz]

Отредактировано Cullen Rutherford (2022-01-22 22:34:46)

+2

7

Дурные кошмары, что проливаются океаном черным сквозь ставни закрытых окон, поутру подхватывает и забирает с собой ветер, чтобы не придать им веса — чужое наваждение, порожденное болью, проходит со стороны быстрее, чем, быть может, кажется узнику внутри обуявших его кошмаров. Рона все это видит. Рона все это знает не понаслышке — искусанные до крови губы, задушенные на подходе крики и боль в руках, впивавшихся с силой в края кровати, только бы лишь удержаться — это с ней было и долгое время будет: Денерим в её памяти будет гореть так ярко, словно бы никогда не прекращал, и в шуме ветра до неё будут доноситься крики тех, кто, отказавшись от дара Ульдреда, пал от руки его созданий, с которыми делили пищу теперь уже бесконечное время тому назад.

Но он — что ему виделось? Сгоравшие в сумеречных кострах бедняги, чья кровь шипела, падая на проклятую землю, или их крики, в которых проклятья мешались с мольбами к той, чье имя едва ли о чем-то ему расскажет. Или, быть может, боль стелет дорожку другим кошмарам, из жизни собственной? Рона совсем не знает, как появляются на свет те, что ему подобны — что есть их прошлое, кроме побоищ, смерти и вьющихся, словно те гады, страхов, что есть их будущее, кроме изъеденного скверной мира? Рона не знает и знать не может, суждено ли ей стать лишь частью в сонме предсмертных криков или постичь оборотную часть мира, которая на проверку может оказаться совсем иной, чем мыслилось ей до этого. Она не знает, но неизвестность лишь тем страшна, кому осталось терять хоть что-то, кроме своей жалкой жизни. Жизнь Роны, если бы она честной перед самой собой была, едва ли стоит и пары серебряных монет, а значит — в пекло страхи.

— Благодарю за столь щедрую оценку моих умений. Твои слова да Винн бы в уши, — Рона выписывает в воздухе рукой движение, какие обычно присущи благородным дамам, что приседают в уважительном поклоне перед другими такими же аристократами. Она подобного никогда не видела, только читала в какой-то книжке с далеких земель Орлея, что, очевидно, остались еще со времен войны за Тедас, это всегда казалось ей забавным, даже глупым, но прямо сейчас к ситуации как никогда подходит — ведь, право, что может быть глупее, чем исцелить порождение тьмы?

Она наблюдает за его движениями с интересом, отмечая про себя, как легко и оттого до безумия странно его вот так перепутать с человеком. Быть может, они встречались раньше? Где-то в толпе случайно могли задеть плечом друг друга — кто придает значение странникам, желающих скрыть свое лицо под капюшоном? Кто смеет подумать, что голос из толпы может принадлежать чудовищу из твоих кошмаров? Рона моргает, тяжело машет головой, пытаясь встать — ей все еще немного дурно от сотворенной магии, отнявшей у неё все силы, она прижимает ладонь к виску, когда выпрямляется, и морщится, пытаясь заставить боль затихнуть. Тем временем её новоявленный товарищ уже готов пуститься в путь и даже, кажется, пытается потягаться с ней в чувстве юмора.

— Ну, э-э, что ж, — Рона обводит его взглядом, кивает с глазами широко открытыми, улыбается весело и совсем чуть-чуть безумно. В голове у неё по-прежнему молотками отстукивают гномы и все мешается в странно веселый кавардак — правда, хорошо, что больше он людей не ест, но как эту картинку из мыслей теперь убрать, скажите ей на милость. — Замечательно. Тебе не придется давиться одними костями да ужасным чувством юмора. Удивительно, как нам повезло.

Рона неловко переминается с ноги на ногу, хмыкает, руки на груди скрещивая. — Надо же, — смеется она себе под нос, — порождение тьмы с замашками рыцаря. Сир, я просто таю, — она не говорит об этом вслух, но все не может отделаться от мысли, что воскресить его дважды она, вернее всего, уже не сможет. Не потому, что не захочет, а потому, что если убьют его, она наверняка истечет кровью раньше где-то за его спиной. Возвращаться в деревню, переполненную храмовниками и воинами всех мастей, в чьей памяти еще эхом отдается пробирающий до костей рёв Архидемона — идея не то чтобы до конца продуманная, идея, скорее, безумная, суицидальная и, кажется, на провал обреченная. Её бы сейчас за плечи встряхнуть хорошенько, влепить пощечину, докричаться, сказать, что это глупо, просто ужасно глупо свою жизнь, с таким трудом вырванную, буквально бросать под ноги страждущим её забрать обратно, что это нечестно — втягивать в этот поход его. И ради чего? Книжонок, посоха? Ради воспоминаний? Не ей ли хотелось все с Кругом связанное из сознания вытравить?  И не она ли, отбиваясь от полчищ порождений тьмы, словно предатель от битвы бежала, готовая жизни друзей поставить на кон ради собственной свободы? Ради того, чтобы посмотреть, что её филактерия действительно в огне сгорит, пока другие эту свободу ей огнем и кровью обеспечат. Роне становится зябко, Роне становится холодно, Роне становится от себя противно. Рона думает: если бы ты знал, что я за человек, ты бы меня оставил. Не стоит идти со мной, не стоит, такие, как я, только несчастья всем приносят, разве же ты не видишь?

Не видит. Быть может, не хочет видеть, или, быть может, по-другому попросту не умеет. У Роны благодарность внутри мешается с тяжелым чувством, которому подобрать название она пока не может. Стараясь прочь гнать тяжелые мысли, она лишь кивает на его упоминание о повозке с лошадью, тяжело вздыхая и беспокойство свое скрывая за привычными колкостями, дескать, что ж, раз никак от тебя не отделаться, делать нечего. Однако же впервые за долгое время находиться рядом хоть с кем-нибудь не в пример приятнее, чем вести разговоры с самой собой, что порой отдает едва ли не самым что ни на есть безумием.

Рона следует за ним осторожно, то и дело озираясь на каждый шорох, боится, что все спокойствие — только видимое, боится, что с ними давно играют, следуют неотрывно и просто ждут, когда кульминация достигнет апогея. Однако она замирает на месте, когда он задает вопрос, да так неловко, что Рона смеется в кулачок, даром что ни звука, ни дрожащих плеч это не скрывает. — А где Второй и Третий? Ждут дома и готовят ужин? - она не преувеличивала, когда говорила об ужасном чувстве юмора. — Извини. Рона. Можешь звать меня просто Рона.

пост перенесён

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-08 20:46:32)

+2

8

Первый улыбается слегка рассеянно — будто по нему можно сказать — и Рону слушает вполуха. Ему интересно, ему ужасно интересно всё, что она говорит, ведь впервые человек говорит не рядом с ним, а просто — с ним. И Первый может отвечать, Первый может вести настоящий разговор. Но сейчас — сейчас что-то не так. Ей шутливый поклон отдаётся чем-то странным в его голове, отдаётся шумом в ушах и гулом голосов, разноцветными картинками, слившимися в единое бесформенное пятно в мастерской художника. Неужели он мог где-то такое уже видеть? Нет, невозможно. Первый знает мир людей по разбитым улицам, по тесным лавкам, по постоялым дворам, где не спрашивают имени и не разнимают драк. Тот мир, из которого Рона непринужденным движением выхватывает свою очаровательную насмешку, Первому недоступен. Должно быть, он просто читал об этом, читал о другом мире, где люди тщательно подбирают слова, и настоящие разговоры ведутся иначе, через поклоны, взгляды, шорох дорогой ткани. Но ведь он почти обо всём читал и ничего не видел, и раньше такого странного навязчивого чувства не было. Быть может, что теперь всё кажется более реальным, теперь до мира людей действительно можно дотянуться, а не только смотреть на него со стороны, надеясь остаться незамеченным. Да, говорит себе Первый, дело именно в этом. А к тому же, разве это не ерунда? Его ведь чуть не убили, разве стоит его внимания какое-то странное чувство?

Первый на мгновение прикрывает глаза, будто пытаясь поставить точку, пытаясь сбросить с себя сомнения. Может быть, он расскажет отцу, и тогда получится всё расставить по местам. У отца всегда есть ответ, надо только вернуться домой. Но путь на сей раз будет не так прост, и Первый велит себе отвлечься от праздных мыслей и сосредоточиться на поисках. Всё-таки, сейчас он ответственен не только за себя. Его спутница вымотана и, наверняка, напугана своими преследователями. Им нужно поскорее покинуть несчастливое место, и ответственность за это лежит на Первом.

И как только он усилием воли восстанавливает онемевшие от боли чувства, спутница — Рона — вдруг выбивает его из колеи.

Первый смеётся. Первый даже не осознаёт этого, пока ухо не режет непривычный звук, и он тут же замолкает. Голос у него вовсе не мелодичный, смех — тоже. Сверх того, к подобному совсем не привычный. Он бегло оглядывается на Рону, пытается понять, насколько же нелепо и пугающе звучит смех порождения тьмы. Их голоса созданы для иных звуков, для боевых кличей, для яростных криков, для зловещей победной усмешки, но вовсе не для такого. Но Первому не хочется, чтобы Рона думала о том же, и он силится избавиться от тишины поскорее.

— Признаюсь, я на перепутье, — говорит Первый. — Сильно желание передать твой вопрос отцу, однако так же силён и страх, что он и правда решит дать кому-нибудь такие имена. Глубинные тропы и без того не самое приятное место, а со Вторым и Третьим станут вовсе невыносимым.

Он молчит секунду, не более. Отчего-то кажется, что он сказал что-то не то, что он прозвучал недовольным, и тогда Первый топит неправильные слова в неожиданно разлившимся потоке.

— Рона — красивое имя, — делится он доверительно. — У нас пока не так развиты собственные имена, как у людей. Мой народ считает, что имя должно отражать саму суть, и потому мои братья зовутся Искателями, Посланниками и Молотобойцами. Помню, одного прозвали Иссохшим, хотя мы все, ну, — он выдержал неловкую паузу, подбирая слова. — Не отличаемся хорошей кожей и здоровым видом.

Хватит. Говорить. Хватит, Первый, она же ничего не спрашивала, прекрати.

Он замолкает так же неожиданно, как начинает говорить, поворачивает в сторону слишком резко, почуяв след. Первый сам не понимает, отчего так потерян, ведь с Серыми Стражами, которые порой прибивались к их поселению, говорить было вовсе не сложно. Наверное, думает он, чудовищу проще найти общий язык с другим чудовищем. С Роной они не равны. Она с ним говорит, а Первому кажется, что делает ему одолжение, и ничего равноценного Первый предложить ей не может. Никому ведь не будет интересно узнать, как живёт под землёй его жуткий народ.

Скрип колёс и мерное дыхание долетает до слуха Первого задолго до того, как человек смог бы их различить. Он ускоряет шаг, жестом просит Рону не отставать. Ночь темна, луна запуталась в чёрных облаках, и лес будто весь соткан из сплошных теней, сложившихся в узоры, напоминающие деревья, напоминающие притаившихся в ветвях птиц. Но Первый в тенях был рождён, и он теперь видит яснее, чем в самый безоблачный день.

Лошадь смотрит на него блестящим глазом не слишком заинтересованно. Узнаёт, но особой приязни не проявляет. Животные его не любят. Животные не любят всё их племя. Однако эта лошадь к Первому привыкла, они вместе путешествуют не впервые.

Первый рассеянно гладит чёрную гриву, лошадь тихо фыркает. Даёт понять, что Первого терпят, и ему не стоит об этом забывать. Он внимания не обращает, обходит телегу, заглядывает под плотную ткань, которой укрыта его добыча. Первый был готов лишиться всего, что собирал по городским лавкам, но под тканью он различает корешки книг, звенящие банки с ингредиентами для зелий, отрезы ткани. Чего-то не хватает, однако то было либо схвачено впопыхах, либо сброшено с повозки испуганной лошадью. Интересно, думает Первый. Должно быть, война даже разбойников выгнала с облюбованных мест.

— Почти без потерь, — говорит он бодро, будто в животе у него нет едва затянувшейся раны. — Садись, — он указывает на седло и спешно добавляет: — Пожалуйста.

[nick]The First[/nick][status]not all those who wander are lost[/status][icon]https://i.imgur.com/3XynWCa.png[/icon][nm]первый[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>he said, «son, when you grow up,<br>would you be the savior of the broken,<br>the beaten and the damned?»</center></div>[/lz]

Отредактировано Cullen Rutherford (2022-01-22 22:34:57)

+2

9

Пугающий смех Первого словно клешнями тянет Рону обратно в прошлое, туда, где над горящим стонущим Денеримом реют рваные стяги Порождений Тьмы, где Мор кажется бесконечным, где тьма беспросветна и нет никакой надежды на то, что эти чернеющие тучи когда-нибудь исчезнут, уступая дорогу солнцу. Пугающий смех Первого словно клешнями тянет Рону по мощеным улочкам сквозь полчища чудовищ, которые от возбуждения кровью давятся и издают звуки такие, от которых она до сих пор ночами в кошмарах воет.

Рона застывает на месте, цепенея, пока не встречается взглядом с обернувшимся к ней Первым. И тогда Рона приходит в себя, тогда она понимает, что Мор вот уже десять лет, как закончился, не важно какой ценой, и что она жива, и что Первый — не такой, как разрывавшие её товарищей на части монстры, что совсем другой.

И тогда ей становится нестерпимо стыдно.

Рона улыбается виновато, прячет лицо в ладонях, и смеется, желая поскорее отвлечься от войны, которую по ошибке до сих пор несет с собой и продолжает воевать, даром что небеса вот-вот опять гореть начнут, а обвинить во всем Солону она уже не сможет.
— Дыхание Создателя! Прошу, скажи, что ты еще поёшь. Такой мелодичный голос не должен пропадать задаром.

У Роны плечи опускаются, она закатывает глаза от собственных же слов. Ей никогда не хватало ума вовремя понять, когда пора заткнуться — война закончилась, а Первый больше не ест людей, всё славно, но Роне все ещё страшно, как будто снова сейчас покажутся алтари, где пригвождённые тварями в жертву таким же тварям гниют не повинные ни в чем люди. Поэтому Рона продолжает шутить — нелепо, совсем неумело, словно пытается самой себе доказать, что не погрязла она в вечных кошмарах, не погрязла.

— Твой народ? — Рона не знает, чего в её голосе больше: невежества, неверия или страха? Надеется, что всего совсем немного, надеется, что своими вопросами не оскорбит его до такой степени, что ему захочется всё же пустить ей кровь, лишь бы чушь молоть перестала. — Сколько же вас...таких? — вопросы точат Рону изнутри и входят в кожу, как сотни раскаленных игл. Почему же не все такие? Как могут продолжаться Моры, если там, на Глубинных тропах есть целое племя Порождений Тьмы, которые не живут одной лишь жаждой крови. Неужели им наплевать? А если нет, то почему не помогли? Как позволили осквернить спящего в темнице Бога, рождая на свет Архидемона?

Однако же, разве она сама на все эти вопросы ответа дать не может? Разве сама не говорит, что Первый от племени своего жестокого и по крови голодного отличается? Рона кусает губу и морщится от мелкой, отрезвляющей вспышки боли. Не помешали, потому что сами были бы истреблены, а если не истреблены, то потеряли бы слишком многих ради тех, кто об этой жертве никогда и не узнал бы.

Стала бы она собственной жизнью рисковать ради храмовников? Тех, что готовы были воспользоваться священным Правом Уничтожения, когда в башне Круга оставалось еще так много тех, кто просто хотел ту страшную ночь пережить и небо взглянуть ещё раз. Не стала бы. Как и не стал его народ. Винить их, видит Создатель, не в чем.

— Прости, если мои вопросы звучат неприятно. Это все слишком странно, как будто бы весь мир, до того привычный и знакомый, перевернулся, — быстро и виновато добавляет Рона. Какая глупость, извиняется перед Порождением Тьмы. А, впрочем, если бы не извинялась, немногим ли лучше была тех, кого так истово ненавидит за предвзятость? Рона продолжает говорить, смотря при этом куда-то в сторону, смотреть Первому даже в спину ей немного стыдно. Заговорившись, она не замечает, как Первый замолкает и резко останавливается, и налетает на него.

— Да, спасибо, я в порядке, пострадало только мое достоинство, спасибо, что спросил, — ворчит в пустоту Рона, потирая лоб и стараясь не отставать от унесшегося вперед Первого, который, вестимо, ничего и не почувствовал.

Рона завороженно останавливается перед лошадью, улыбается, тянет руку, чтобы прикоснуться. Лошадь смотрит на неё как будто с интересом, однако не без настороженности — будто пытается понять, что с ней не так, если Рона появилась вместе с ним. Рона же на Первого смотрит с новым интересом. Ей кажется столь же странным, сколь и невозможным сам факт того, что лошадь путешествует с Порождением Тьмы и реагирует на него так спокойно, будто бы от него не самой смертью пахнет, но теплом и сеном, как от заботливого конюха с залитых солнцем просторов Редклифа. Поглаживая лошадь, Рона терпеливо ждет, пока Первый проверит свой бесценный скарб. Когда же он возвращается и предлагает сесть на лошадь, Рона с сомнением переводит взгляд с него на седло, пытаясь вспомнить, когда вообще последний раз сидела верхом и как плохо тогда это закончилось. С другой стороны, она не будет одна и, в случае чего, Первый её подстрахует, так?

— Отсюда уже должно быть не так далеко. Надо успеть до наступления рассвета, чем меньше людей нам встретятся по пути, тем лучше, — говорит Рона, стремясь заполнить повисшую пустоту. Однако же говорить о деревне или о том, почему она не хочет случайно столкнуться с тем, кто сдал её храмовникам, она не хочет. Вместо этого она решает задать вопрос, который вертится на языке с тех самых пор, как Первый впервые упомянул его. — Кого ты зовешь отцом, Первый? Он, как и ты — Порождение Тьмы?

пост перенесён

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-08 20:46:45)

+2

10

Первый берёт в руки поводья — сам не знает, зачем. Через плотную кожу перчаток он не чувствует ничего, но от этого почти становится спокойнее. Иногда ему кажется, что под его сухими пальцами предметы ощущаются иначе, неправильно, не так, как должны. Будто они созданы вовсе не для него. Должно быть, так и есть. Мир принадлежит тем, у кого в венах горячая кровь, тем, кто к свету привык. Но не порождениям тьмы, нет. Они были созданы для иного. Они бы и не знали такого мира, если бы не отец.

Как его описать — Первый не знает. Отец такой один, нет никого, кто был бы на него похож. Впрочем же, порой, когда Первый в книгах видит изображения людских королей, ему кажется, что в величественных позах, что в благосклонных взглядах, обращённых на доверившийся королю народ, есть что-то схожее. Однажды он даже говорит об этом отцу, но тот остаётся сравнением недоволен. Власть, говорит он Первому, такая, какая она в мире под Солнцем, мне не нужна. Он не хочет короны, он от порождений тьмы не ждёт ничего, что сам не хотел бы с ними делить. Не правитель, не вождь. Отец.

— Он… — пальцы сами завязывают поводья в узел, тут же его распускают; Первый собирает слова, но они будто утекают песком. — Он порождение тьмы, но он другой. Не похож на наших собратьев.

Первый поднимает на Рону взгляд и с мгновение будто сомневается, стоит ли продолжать. Наверное, даже отцу не понравилось бы, что он с ней говорит о подобном, что он рассказать ей готов и больше.

Но отца тут нет, и угадывать его волю Первому не дано.

— Зов похож на сон, над которым у тебя совсем нет власти. Отец освобождает нас, пробуждает ото сна. Но он один, и потому порождений тьмы, которые всё ещё блуждают в забытьи, больше, чем таких, как я.

Кажется, что впервые с того момента, как Первый открыл глаза, как увидел рядом с собой человеческую целительницу, он так серьёзен. Ему стоит теперь остановиться, ему стоит дать ей время его слова осознать, но он уже чувствует, он знает, что скажет о том, что давно ему не даёт покоя.
Рона — первый человек, с которым он говорит по-настоящему. Рона — единственный его шанс дать голос всему их рою. И он тогда говорит:

— Я не помню Мор. Я не знаю, где тогда был — вероятно, далеко от людей, раз смог выжить. Но я знаю, что это такое, — он на мгновение только отводит взгляд малодушно; не ему рассказывать человеку, что он знает о Море, никак не ему. — Мы желаем нового Мора не больше, чем вы.

Где-то далеко ночная темнота отступает, разливается по небу чернилами. Рассвет ещё далёк, но его приближение уже можно почувствовать. Первый неловко вертит в руках поводья, затем резко выпускает, смотрит на Рону и вдруг делает шаг вперёд. Он только тогда понимает, что она до сих пор только стоит рядом с лошадью.

— Тебе… э… помочь забраться в седло? — спрашивает он.

Первый вовсе не питает надежд на то, что так получится изгнать неловкость, изгнать смущение от того, что он свои слова на неё вылил, будто ушат ледяной воды. Однако же это лучше, чем ждать, пока она что-то скажет, лучше, чем увидеть в её лице недоверие, отвращение. Подумать только, порождения тьмы грустят из-за Мора. Кому он это рассказывает! Первый и сам знает, какие они — порождения тьмы, что ещё следуют зову древних богов. Нет в мире людей, которые могли бы сражаться с той же яростью, которые до сырой плоти были бы так же голодны. Они не знают пощады, они не знают, что любая война подходит к концу. Они не слышат голоса разума — только Зов.

И Первому страшно. Первому страшно, что они вновь поднимутся с глубинных троп и кровью напоят землю, на которой люди вспахивают поля.

Страшно, что они так и не смогут проснуться.

[nick]The First[/nick][status]not all those who wander are lost[/status][icon]https://i.imgur.com/3XynWCa.png[/icon][nm]первый[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>he said, «son, when you grow up,<br>would you be the savior of the broken,<br>the beaten and the damned?»</center></div>[/lz]

Отредактировано Cullen Rutherford (2022-01-22 22:35:09)

+2

11

Рона замирает, в её голове слова Первого мешаются с Песнью Света, мешаются с голосом преподобной матери, которая должна была поддерживать веру в каждом, кто находился в круге, но поддерживала лишь страх в тех, кто обречен был родиться с даром. Рона не может объяснить даже самой себе, почему она вспоминает Черный Город - быть может по той причине, что для пробуждения порождений тьмы требуется сил никак не меньше? Что, если..?

Впрочем, нет, Рона отмахивается от страшных мыслей, потому что мир и без того стал безумнее, когда с ней заговорило порождение тьмы. Миру не нужно становиться еще безумнее, являя на свет осквернивших град Создателя магистров.

Первый продолжает говорить, Первый говорит о Море и тогда Рона вспоминает.

Когда Солона возвращается в башню магов, она приходит, чтобы своих братьев и сестёр не спасти, но уничтожить. Когда Солона возвращается в башню магов, у Роны руки уже испачканы кровью ее товарищей. Рона тогда счет времени потеряла - в ожидании исполнения Права Уничтожения замирает всё - внутри и снаружи, дробится на осколки, рассыпается пылью. Когда на рассвете напоминанием о случившемся служат только трупы, Рона знает, что не демоны обрекли её друзей на гибель, не Ульдред, даже не храмовники.

Когда Солона возвращается в башню, расшитое золотом солнце на алом подборе чужих доспехов ее уже не жжет, потому что она выше магов, храмовников, выше всех земных королей - Рона не слышит в ее голосе ни жалости, ни сожаления, Рона слышит в чужом теперь голосе только сталь. Роне хочется кричать: как смеет она обрекать их на гибель после всего, что им довелось пережить? Как смеет поверх одного поводка надевать другой, совершенно лишая воздуха? Разве забыла, что она - одна из них? Только Солона теперь не друг, не маг, будто и не человек уже вовсе - Солона теперь Серый Страж, в чьих кошмарах рёв Архидемона звучит чаще, чем эхо неловкого смеха одного храмовника. Солона знает, что своею рукой положит в землю бесчестное множество жизней, но разве это имеет значение, если Архидемон будет повержен?

Когда Рона поднимает глаза на Первого, в его жестах, в его словах об отце, не взирая на то кем бы или чем бы он ни был, в его будто бы виноватом, потупленом взоре человечности больше, чем во взгляде чужой и далёкой Солоны Амелл.

- Этого достаточно, - она тихо кивает в ответ на его слова и это единственное, что приходит ей на ум в состоянии, когда филактерия в её руках снова разбивается стеклом и впивается в ладони, пока вдалеке стонет раненый чудовищами Денерим.

Рона знает, что не ей - обратившейся малефикаром и дезертировавшей с поля боя, - рассуждать об этом. Но Рона с удивлением для самой себя находит их с Первым судьбы странно похожими. Они оба большую свою жизнь заперты - Первый был скован Зовом, Рона - вековыми страхами и предрассудками, обратившимися клеткой и пустотой в том месте, где у храмовников, как ей казалось, должно быть сердце. Им обоим в мире, каким он раскинулся под палящим солнцем, места нет - солнце не светит для таких, как Первый, солнце значит что-то гораздо более страшное, чем простая смерть для таких, как Рона. Они оба - Рона не может быть уверена, но ей кажется, и ей этого достаточно, - боятся: нового Мора, других людей и других порождений тьмы.

Рона тихо смеется - нет ничего безумнее, чем сразиться с чудовищем и выжить.
Нет ничего безумнее, чем в чудовище увидеть отражение себя.

Его вопрос, впрочем, словно вытаскивает её наружу. Рона неловко переводит взгляд с него на лошадь, мнется с ноги на ногу. Роне хочется махнуть на него рукой и рассмеяться - дескать, глупости, право же, помощь? Ей? Но вместо этого Рона тяжело вздыхает, нервно поправляет волосы, старается в глаза Первому не смотреть. Она не знает, как объяснить ему, что в последний раз сидела верхом в далеком детстве и еще, что она даже не уверена в правдивости этих воспоминаний, и что даже в деревню она добиралась верхом на повозке.

В Круге ведь нет лошадей, они не нужны тем, кто оттуда никогда не выйдет.

- Да, пожалуйста, - Рона вновь обращает взгляд на Первого. Любой другой бы отшатнулся уже, но Рона просто смотрит на него — всё с тем же искренним любопытством и следами усталости. - Не все мы такие неловкие, но тебе попался не особо удачный образец человека.

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-08 20:47:01)

+2

12

Мир под Солнцем не создан для таких, как он, говорит себе Первый снова и снова.

Первый путешествует по дорогам, что тянутся через тёмные леса, где так легко затеряться разбойникам, где так легко врасплох застать торговца, который хочет удачно срезать лишние полдня в дороге. Первый для ночлега выбирает постоялые дворы, где, кажется, не рады ни ему, ни его деньгам. Первый не брезгует и самыми подозрительными на вид лавками, где без сомнения скупают краденное, где с той же лёгкостью его продают.

Первый их видит — хозяев светлого мира. Пьяниц и воров, озлобленных, оставленных, обречённых. Он знает, что есть и другие. Но ведь и таким, и опустившимся на самое дно находится место.

Мир под Солнцем не создан лишь для добрых и справедливых, для чистых помыслами и кровью. Мир давно населён чудовищами и чудаками, и это только вопрос времени — когда порождения тьмы перестанут людям быть настолько чужими.

Первый подходит к Роне ближе, очень осторожно помогает ей забраться на смирную лошадь. Первый снова берется за поводья и, прежде чем отступить от Роны на шаг, говорит:

Удачные и вполовину не такие интересные.

И больше не говорит ничего. Нужно время, чтобы отголоски Мора в их беседе стихли.

:: :: ::

Первый собирается заговорить снова, когда вдалеке за расшитым занавесом отступающей ночи виднеется деревня. Он сомневается — долго. Но мыслями вновь возвращается к тому, как смотрела на него Рона — без страха, без отвращения. Он мыслями вновь возвращается к тому, как легко ему удалось ей помочь забраться в седло — естественно, будто он делал так уже не раз. Но ему лезть не в своё дело не хочется, и заставлять её думать о страшном — тоже.

Впрочем, обманывать себя смысла нет. Если у него будет такая возможность — это непременно станет и его делом. И Первый тогда спрашивает:

— Рона, скажи, куда ты отправишься после?

Он о мире людей знает не так много, но всё же понимает прекрасно — сейчас магам идти некуда. Потому Первый сразу же продолжает:

— Я направляюсь в сторону Амарантайна, ты можешь поехать со мной. Нынешняя эрлесса Амарантайна — Серый Страж. Их Орден не вмешивается в войну, но они поддерживают порядок на своих землях. Быть может, ты найдёшь там убежище от тех, кто преследовал тебя сегодня, — Первый медлит, но всё же добавляет: — Только не соглашайся на ритуалы Стражей. Они… — он морщится, пытаясь найти слова; он тихо радуется тому, что Рона, вероятнее всего, лица его не видит. — Лучше и не знать.

Они подходят к деревне совсем близко — Рона верхом, Первый, идущий рядом, ведущий лошадь.

Наверняка, ей думать об этом не хочется. Наверняка, ей бежать приходится не в первый раз — но, может быть, в последний. Если она позволит помочь.

— Тебе не обязательно отвечать сейчас, я в любом случае помогу тебе добраться до безопасного места, если такие есть, думает Первый, но ей говорит: — Если ты захочешь. Просто подумай об этом.

Повозка останавливается у маленького дома поодаль от других, Первый оборачивается, чтобы помочь Роне спешиться — и на мгновение замирает. Ему вдруг кажется, что она видит ему насквозь, ему кажется, что она знает — в его предложении есть и иные мотивы.

Первый собирает все силы, чтобы тревоги не выдать. Первый думает — он хочет того, что для неё будет лучше. Он хочет помочь и он помочь ей может — куда больше, чем она ожидает. Первый не лжёт, Первый знает, что в нём много изъянов, но довериться ему сейчас будет правильно.

Тогда он смотрит на неё прямо, он протягивает ей руку. Он просит Безымянного бога помочь ему только раз — пока ночь не прошла, пока власть его солнечным братом ещё не изгнана.

[nick]The First[/nick][status]not all those who wander are lost[/status][icon]https://i.imgur.com/3XynWCa.png[/icon][nm]первый[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>he said, «son, when you grow up,<br>would you be the savior of the broken,<br>the beaten and the damned?»</center></div>[/lz]

Отредактировано Cullen Rutherford (2022-01-22 22:35:22)

+2

13

Рона проваливается в тишину, как сознанием в мутные воды Тени - стоит закрыть глаза и она готова поклясться, что демон снова явится испытывать её на прочность, только на этот раз она их мира не покинет, она останется там навсегда и меч храмовника настигнет её, как должен был настигнуть давным-давно когда-то. Этого, впрочем, снова не происходит - вокруг нет ни старших чародеев, ни церковных псов, вокруг никого, кроме Первого, чей голос вновь возвращает её в реальность.

- У твоего народа ведь тоже есть маги, - Рона щелкает пальцами в воздухе, морщит лоб в попытке вспомнить строки из старых фолиантов. - Эмиссары? Они-то явно не испытывают притеснений из-за того, кем являются, - Рона пожимает плечами и улыбается совсем не обнадеживающе. Возможно, это не тот ответ, который ждет от неё Первый, но лучшего у неё все равно нет. - У нас всё иначе.

Страх - это единственная стабильность, что в жизни у неё еще осталась, очередной побег ничего не решит и ничего не поменяет. Рона улыбается, потому что знает - куда бы она ни пошла, через неделю ли, месяц или даже год, неважно, но ей придется бежать снова. Амарантайн - это не самый плохой вариант, но и не самый хороший тоже. И Рона в ответ на это предложение фыркает.

- Эрлесса, ну конечно же. И как это её до сих пор ещё не сделали Верховной Жрицей?

То, как Рона закатывает глаза, не делает ей чести совершенно. Спустя столько лет она пытается вспомнить Солону, когда та была ещё совсем девчонкой, но получается едва ли — теперь Солона Амелл совсем другая, на себя прежнюю совсем не похожая, и встреть она её случайно где-нибудь в переулке, вряд ли узнала бы.

Рона боится признаться себе в том, что и она - другая, и что собственное отражение в зеркале по утрам пугает её осознанием того, что всё это она сделала с собой сама, сделала ради свободы, которой все равно не чувствует, сделала ради безопасности, которая обернулась ножом возле её горла.

Рона боится признаться себе в том, что её жизнь до краёв наполнена запрещенной магией не из-за Солоны вовсе, но к этой правде она не готова, пока не готова.

- Не знаю, Первый, - Рона неуверенно замолкает, нервно зарывается пальцами в гриву лошади. Она не хочет больше говорить про Мор, про войну, не хочет объяснять про то, почему бежит сейчас и почему бежать до конца своих дней будет, потому что в мире, она уверена, ничего не поменяется. Её хватает только на то, чтобы сказать Первому, что у них с эрлессой отношения своего рода странные и что она не уверена вовсе в своем желании видеть её ещё раз. - Но, в любом случае, клятвенно обещаю тебе на ритуалы не соглашаться. Мне с головой хватило Истязаний.

Рона, слишком обеспокоенная попыткой всё же слезть с лошади, а не скатиться, не замечает, как напряжение от Первого сквозит по воздуху, будто дурманящий запах от сушеных трав. Впрочем, она не считала бы в этом ничего дурного - они в деревне, наводненной людьми, храмовниками, воинами и разбойниками всех мастей, на небосводе солнце уже готово сорваться с самого края голубоватого атласного занавеса и взмыть вверх стремительно: кому из них нервничать стоит больше - это вопрос, в общем-то, спорный, поэтому Рона тянет его скорее за руку внутрь, как если бы хлипкая дверь и тонкая ткань занавеса на окнах способна была и вправду защитить их.

На кончиках пальцев Рона рождает слабый огонек, передвигается тихо, неловко обходя те немногочисленные пожитки, которые успела собрать за время пребывания в деревне. Рона с сожалением думает о том, что какое-то время чувствовала себя здесь, как дома - должно быть, это и стало главной её ошибкой. Глупо, думает Рона, опрометчиво - у неё нет дома, у неё дома никогда не будет.

Когда она достает из-под досок аккуратно завернутый в ткань посох, Рона бросает мимолетный взгляд на Первого. Тогда она чувствует - напряжение разливается по воздуху, будто дурманящий запах от сушеных трав. Она поднимает руку выше, так, чтобы в дрожащем свете было видно его лицо.
- Что-то не так?

[nick]Rhona[/nick][icon]https://i.imgur.com/OYFlRX9.png[/icon][nm]<a href="ссылка на анкету" class="ank">рона</a>[/nm][lz]<div class="lz"><fan>dragon age</fan><center>danse macabre</center></div>[/lz]

Отредактировано Evelyn Trevelyan (2022-01-15 15:53:27)

+2


Вы здесь » Crossbar » альтернатива » stay alive