пост недели от HENRY MILLS
Это, кажется, будет просто нереально. Он просто молчал, боясь на данный момент, сказать хоть слово. Читать далее...
Ждем новый выбор Карвера!
Бар верит, что ты напишешь пост! Сегодня!
Октябрь - время постов!

Crossbar

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossbar » фандом » прощай;


прощай;

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

прощай;

Я счастлив за тех,
которым с тобой,
может быть,
по пути.

The Foragers Feat. Viktor Nilsson - Tennessee Skyline

https://data.whicdn.com/images/329739481/original.gif

Берлин, зима

Давид, Маттео

Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из-под ног,
как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми. (с)

+2

2

Лес шагает вдоль узкой дороги,
под колеса бросается снег.
Боже, ты помогаешь убогим.
Я убог.
Помоги же мне.

«Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?»

Он судорожно искал телефон, когда услышал звук входящего сообщения; выбрался из гнезда – мятое одеяло, плед, футболка Давида, - чтобы схватить выскальзывающий из дрожащих пальцев мобильник с покоцанным экраном.

Даже дыхание сбилось.

Потому что думал, что… Но, конечно, нет.
Не в этой-блядь-жизни. Мама.

Сдержался, чтобы не запустить мобом в стенку: на новый денег у него всё равно не было. Ни на что не было, ха-ха. И уже не будет. Никогда.

В прошлый раз купил пирожные из любимой кондитерской, но Давид не смог прийти… пришлось отдать сладости Гансу, сделав вид, что так и планировал. И постараться не замечать этот взгляд: понимающий, сочувствующий…

…будто Ганс всё про него уже понял, только делиться соображениями не спешил. И на том спасибо.

Господи, какой же жалкий.
Всратый, как сказал бы Абди.

И был бы прав, потому что Маттео ощущал себя… никчёмным. Не стал отвечать матери, потому что… что он мог бы ей сказать?

«Мама, привет.
Я погибаю.
Мне кажется, что я из снега, который не тает…
Мама, я умираю...»

И что в ответ? «Бог терпел – и нам велел»?

А если терпеть невозможно? Тогда делать что?

Он подумал, было, «мой мальчик – не такой», а потом вспомнил, что уже давно не помнил, каким был его любимый мальчик.

Сказка о грустном Маттео, который всё пытался, тянулся к свету, а поймал в итоге просто воздух. Или думал, что поймал. Солнечного зайчика невозможно удержать – на него можно только смотреть.

И он смотрел, смотрел, взгляд не отводя, подыхая от восторга, кайфа, счастья – всего того дерьма, которое не описывало в полной мере, чем был Давид для него…

…и чем сам он не стал для него.

Он старался. Видит бог как он старался! Когда всё только начиналось, ему казалось, что всё впереди, они со всем справятся, они же вместе. Не учёл только, что это «вместе» - величина не такая уж постоянная, а изменяемая мучительно и вручную.

Давид… расцвёл, когда понял, что его принимают, любят; когда наконец смог стать собой, он снял внешнюю шелуху, расправил крылья…

…и улетел.

А Маттео стоял, смотрел как идиот, разинув пасть, оскалив зубастую пасть, которой впился бы в бок любимого, если бы не жалел его.

Но он жалел. Хах!

Взяв год на размышления, он действительно думал, что что-то изменится. Но он вырос, а так и не понял, кем же он хотел быть. Ему нравилось жить в моменте – с Давидом, в Давиде! – и не хотелось ничего другого. Отец наседал, говорил, что «давай ты поступишь в Италии, тут у тебя будет будущее!» И очень разозлился, когда Тео ему отказал.

Потому что Давид учился в Берлине… Что непонятного?

«А сам ты ничего не хочешь?»

И Маттео понял, что… Ну не хотел. У него не было особых интересов, стремлений, будущего. Давид ведь тоже так думал: «Маттео… Ну, он просто такой…»

Каким он был, Давид?

Исхудавшим, бессонным, не находящим себе места?

Он гуглил: депрессия. У него была хренова депрессия. Он такой же больной, как его мать. А если бы он был здоров, Давид вернулся бы к нему?

Футболка всё ещё пахла его парфюмом… и самим Давидом. Уже слишком давно не было ничего – не было их,  - а Маттео всё цеплялся.

Когда начались эти «давай не сегодня», «я немного занят», «мы зависнем на квартире Блейна – нужно кое над чем поработать»? После верхней операции? До? Когда всё больше «нет»? А он послушно кивал, улыбался: «конечно я не обиделся», «зависну тогда с парнями».

Но беда была в том, что он оставался один. И где-то между «не сейчас, Маттео» и «может быть, завтра» появились белые маленькие таблетки, которые скрашивали ожидание.

Маттео было даже почти не больно. Он просто лез в пакетик, который выкупал у Дасти, находя деньги то тут то там, - и был почти в моменте, уходя извне вовнутрь, забываясь на тот короткий миг, пока длилось забвение.

Набор номера.
Звонок.
Длинные гудки, длинные гудки…
Автоответчик.

Набор номера.
Звонок.
Длинные гудки…
Короткие гудки.

Он сбросил. Не в первый раз, но почему-то сегодня – особенно больно. Послушай, Давид, если бы мы дышали в ритм, я бы больше не сходил с ума, не искал тебя… где-то там… Ты слышишь?

Наверное, он бы справился, если бы поговорил с кем-то. Подошёл бы и просто сказал: «Мне плохо. Помоги». Но… ему не к кому было идти.

Маттео неожиданно  оказался один на один с болью, вынести которую никак не мог. И он уже даже не плакал, потому что слёзы кончились. И «мужчины не плачут» с ним не работало…

Силы оставляли его. Таблетки оседали внутри – и ему становилось… тихо. Мысли больше не сводили его с ума, а тени не были такими пугающими, как раньше.

В сущности, не беда ведь?

Когда он спит – он не может причинить боль. Ни себе, ни кому-либо ещё. Видит сны, в которых небо такое яркое, а жить надо сейчас, а не завтра и не потом.

Для Маттео это таинственное «потом» не должно будет наступить. Он наконец-то сделал шаг, которого от него так ждали.

И было так хорошо.

Назойливый телефонный звонок всё мешал, но сил взять трубку у него не было.

«Абонент не отвечает. Позвоните попозже…»

Может быть, никогда? Слава богу.

Спи, убогий.
Спи.

+2

3

Кончится лето,
Солнце забрав
В твоих глазах,
В твоих глазах.

Телефон трезвонит, но первый раз Давид даже не слышит его, погребенного в глубинах рюкзака. Нужно отдать Мари конспекты, которые он одалживал, и потом еще поймать фрау Хольштайн, чтобы уточнить кое-что по проекту.

Второй звонок врезается в его разговор с преподавательницей; она хмурится, недовольно и сурово, и под ее осуждающим взглядом Давид, не глядя, сбрасывает вызов. Он обязательно перезвонит позже, правда. Перезвонит.

Руки доходят до этого только спустя какое-то время. Давид стоит, прислонив к бедру велосипед, и наскоро пролистывает журнал звонков. Последние два вызова от Маттео и – черт, – он даже не написал ему ничего после того, как сбросил. Пролистывает дальше: последний звонок от него, на который Давид ответил, был больше суток назад. Стыд мгновенно начинает кусаться, царапать сердитой кошкой. С сообщениями, на самом деле, та же история.

Давид жмет кнопку вызова, нервно постукивая пальцами по велосипедному сиденью. Гудки идут. И идут. И идут. «Абонент не отвечает. Перезвоните позже».

Маттео раньше всегда ему отвечал. Правда же? Меж темных бровей пролегает хмурая складка, и Давид набирает еще раз на случай, если его парень заснул, или не слышал, или забыл телефон в комнате и ушел на кухню, или еще что-то, что может объяснить это легко и просто. Но: «Абонент не отвечает. Перезвоните позже».

И по новой: «Абонент не отвечает. Перезвоните позже».

Воздух сегодня холодный, совсем зимний, проходится льдом по глотке, вспарывает легкие. Давид быстро крутит педали, чтобы побыстрее доехать до Маттео. Изначально он хотел заехать домой и только потом наведаться к своему мальчику, устроить что-то вроде сюрприза, взамен прошлого раза, когда их встречу пришлось срочно отменить. Но теперь, когда в груди все скрутило от неясного, неоформленного до конца беспокойства, лучше сразу направиться к нему.

Наверняка, ничего страшного не случилось. Он приедет и будет ругать Маттео за то, что тот не берет телефон, заставляя волноваться. Тео… наверное, извинится, улыбнется так по-особенному, как он умеет, одной стороной рта.

Давид пытается вспомнить последний раз, когда Маттео так ему улыбался… и вдруг не может. Улыбки были, но какие-то не такие. Захваченный яркостью открывшихся для него совершенно новых сторон жизни, Давид каким-то образом упустил это из виду; так странно. Но все же было нормально.

…Верно?

Колеса то и дело проскальзывают по тонкой ледяной корке на дороге, заставляя пару раз чуть не грохнуться вместе с велосипедом. До пункта назначения осталось немного, и к этому моменту Давид успевает накрутить себя настолько, что его начинает подташнивать.

Может, Маттео просто злится на него. За эти неотвеченные звонки, отмененные встречи, за то, что как-то незаметно, капля по капле, их время вместе словно утекло сквозь пальцы. Давид не хотел этого, он никогда бы не сделал что-то подобное специально, просто в его жизни вдруг появилось столько дел, помимо отношений. Столько людей, которые смотрели на него – и видели именно его, как ему всегда подспудно хотелось.

И он так боялся, что это исчезнет; что если он не будет уделять всему достаточно времени, то точно потеряет, и не заметил, как начал одаривать своим вниманием всех, кроме самого важного человека. Верил, что Маттео всегда его дождется. Поймет, почему ему так важно… все.

Давид практически бросает велосипед у входа и забегает в дом, открыв дверь запасным набором ключей, и поднимается, перешагивая сразу через две ступеньки, до нужного этажа. Когда он входит, в квартире очень тихо; непривычно, но не невозможно.

– Маттео?

На его заданный в пустоту вопрос не отвечает вообще никто, и Давиду требуется приложить осознанное усилие, чтобы вспомнить, как дышать. Он останавливается у двери в комнату Маттео, стучит несколько раз, зовет по имени и все равно не получает ответа. Немного помявшись под дверью, Давид все-таки заходит.

Его парень обнаруживается в гнезде из одеяла и пледа и, кажется, спит. Гнев мгновенно вскипает внутри, проходит горячей волной вдоль позвоночника, чтобы спустя десяток секунд все же смешаться с облегчением. Просто заснул. Ничего страшного.

– Маттео, – опустившись на край кровати, осторожно треплет его за плечо, – Маттео!

Но ни на голос, ни на прикосновения, все более настойчивые, реакции все равно нет. Давид, не слишком понимая, что делает, шарит в одеяле, чтобы найти запястье Маттео, однако натыкается на какой-то пакетик. Внутри маленькие белые таблетки; он не знает, что это конкретно, но едва ли что-то хорошее.

«112» упорно не хотят нажиматься влажными от страха пальцами. Всего три гребанные цифры – почему именно сейчас? У него нет времени, ему нужно…
   

– Здравствуйте, вы позвонили в службу спасения. Что у вас случилось?
– Мой парень… п-похоже, он наглотался каких-то таблеток… Я не могу его разбудить.
– Назовите ваш адрес…
…Вы знаете, какие именно таблетки?
– Н-нет… Это просто пакет, я не знаю, что это.
– Хорошо. Скажите, как вас зовут?
– Давид.
– Давид, скорая уже выехала. Пожалуйста, дождитесь врачей. Не предпринимайте ничего самостоятельно, хорошо?
– Хорошо.
– Мне нужно спросить еще кое-что. Ваш парень, у него были какие-то признаки суицидальных мыслей? Может быть, депрессия?
– Н…
– Давид? Вы еще здесь?
– …Я не знаю. Мне казалось, что нет, ничего серьезного, но… я не знаю.

+2

4

…на самом деле, он знал, что совершил ошибку; он тонул в этом чувстве жалости к себе, в боли от потери – Давид отрезал себя от него медленными, но уверенными движениями, - но никогда всерьёз не думал о смерти. Хотя чаще всего было плохо, тяжело, но Маттео существовал, не зная, что можно с этим что-то сделать. Наркотики были лишь возможностью не думать, не чувствовать себя полным ничтожеством, хотя, как он позже поймёт, они ему совершенно точно не помогли.

Сквозь сон ему казалось, что он слышал Давида, который звал его; слышал, как в квартиру пришёл кто-то ещё – врачи, вызванные паникующим возлюбленным, - ощущал прикосновения. Он не знал, что нужно сделать, чтобы ему стало лучше, но там, где он был сейчас, ему хорошо тоже не было. Маттео мог бы признать, что совершил ошибку, но он плавал в вязком мареве,  он не чувствовал толком ничего. Ему не становилось лучше, но и хуже – тоже.

Тео не знал, что в больницу спешно приехала мама, которая, несмотря на ментальные проблемы, всё ещё была его официальным представителем. Не знал он, что она успокаивающе сжимала плечо Давида  и разрешила ему пройти в палату, когда Маттео перевели туда из реанимации. Он спал, видел сны, его организм очищали, меняли капельницы, следили за пульсом. Наверное, поэтому, когда он очнулся, то постарался не  открывать глаза как можно дольше, создавая иллюзию того, что он ещё в мире, где ему не было больно.

Маттео знал: он поступил глупо. Но только потому, что упустил столько всего за эти три года, не сделал ни одного правильного выбора.  И по его вине сколько всего они не успели сделать!..
…наконец съехаться и попробовать что-то новое;
…съездить вместе в отпуск;
…встречать каждый праздник так, словно он – последний;
…завести какое-нибудь домашнее животное, чтобы спорить о его воспитании;
…пробовать что-то новое каждый чёртов день, до самого мрачного конца.

Но Тео так боялся!.. Видел в глазах Давида угасание, равнодушие – и понимал, что не сможет, не справится, если тот от него откажется.

Больничная койка почти ничем не отличалась от его кровати дома, и было легко представить, что ничего этого не было, что всё ему просто приснилось. Лица коснулась мягкая ладонь, и Маттео нахмурился и приоткрыл глаза. Мама… Она смотрела на него без осуждения, но выглядела усталой и осунувшейся. Интересно, она сильно сердилась?

- Привет, - сипло выдохнул он, облизал губы и поморщился.
- Привет, - тихо ответила она. – Как ты?
Он помолчал. Пожал бы плечами, если бы мог, но… не мог. Сил не было.
- Нормально. Мам… Давид сильно сердится? Он… он ушёл? – совсем тихо спросил, снова прикрывая глаза, словно заранее смиряясь.
- Что?.. Нет, милый. Конечно нет! Я отправила его за кофе – он здесь сидит со вчерашнего вечера. Хотела, чтобы он съездил домой, но… Упрямый мальчишка, - мама поджала губы,  но Маттео знал, что она не сердилась на самом деле. – Хочешь его увидеть? Он очень переживал.

Мама не говорила о том, почему и как он оказался здесь, хотя он подспудно ждал, что она начнёт задавать вопросы. Но, наверное, она понимала больше чем кто-либо другой, что именно происходило с Тео. Хорошо, если она не сказала отцу: этот мудак мог вполне проесть весь мозг и ей, и потом – ему.

- Да, я… я думаю, нам с ним нужно поговорить. Я сделал ошибку, мам, - его голос почти совсем пропал, ресницы слиплись от слёз.
- Ох, мой бедный мальчик, - мама склонилась и целовала его в висок. – Главное, что ты сейчас жив. С остальным мы справимся.

«Давид меня не простит, мам», - хотел сказать он, но промолчал.

Мама ещё раз погладила его по голове и отошла, выглянула в коридор и мягко сказала: «Давид, дорогой, Маттео проснулся и ждёт тебя».

Тео как ребёнок закрыл глаза, потому что боялся увидеть своего мальчика; увидеть в его глазах разочарование и злость.

Он не был к этому готов.

+2

5

– Милый, может хотя бы сходишь за кофе? – мама Маттео в который раз ободряюще сжала его плечо. – Если ты доведешь и себя до больничной койки – это никому не поможет, прости мне мою прямоту.

Взгляд, который Давид на нее переводит, бессмысленный и оцепенелый, но он все же находит в себе силы согласно кивнуть. В любой другой ситуации ему бы определенно стало неловко из-за того, что он заставляет ее волноваться больше необходимого – потому что женщина в самом деле выглядит уставшей и очень печальной, – но внутри него так пусто.

Едва разбирая дорогу, он все-таки добирается до кофейного автомата и, не глядя, вбивает заказ. То, что ему достается, больше похоже на горькую смолу в хлипком стаканчике, который излишне легко проминается в его негнущихся, одеревеневших пальцах. Из-за этого на руках и манжетах толстовки остаются брызги кофе, но едва ли Давид обращает на это внимание.

Он пьет кофе короткими, быстрыми глотками, в смутной надежде на то, что это как-то поможет. Ничего не меняется, что вообще-то предсказуемо, но отчего-то вдруг хочется запустить стаканчиком в идеально белую больничную стену.

Так, первым чувством, которое Давиду удается хоть как-то назвать, становится бессильная злость. На больницу, на хлипкие стаканчики из автомата, на Маттео, но, на самом деле, больше всего – на себя самого. И пусть тихий, кроткий голос разума напоминает ему о том, что невозможно в полной мере нести ответственность за чужое решение жить или умереть; что если у его мальчика в самом деле депрессия (а, по всей видимости, это все-таки она) – все вообще становится куда более сложным, чем чья-то вина или не вина… В любом случае, Давид так зол на себя самого, что проворонил буквально все, что только можно было. Облажался по полной.

Спасибо, что в последний момент хотя бы успел вовремя.

Когда кофе заканчивается, он так же медленно, как пришел к автомату, возвращается под дверь палаты Маттео. Наверное, ему нужно войти внутрь, вновь устроиться на неудобном больничном стуле, от которого тело мгновенно деревенеет. Может быть, обменяться излишне понимающе-виноватыми взглядами с мамой Тео. Давид думает, что она тоже винит себя – хотя сам он не собирался возлагать на нее хоть какую-то ответственность, учитывая, что и сама она все еще была на пути к чему-то, что можно назвать выздоровлением.

Вообще-то, он считал, что заботиться о Маттео, по крайней мере последние три года, было в большей степени его… Не работой, нет, потому что тогда это делало все словно бы подневольным и нежеланным, но правом и обязанностью. Давид хотел этого, правда, и именно из-за того, как сильно он желал поддерживать и делать что-то для своего мальчика, степень его несостоятельности в этом только возрастала.

Так что теперь к чувству злости он может добавить перемешанную со стыдом вину. И его рвет между ними, так сильно, что на секунду он жалеет, что вообще полез разбираться в этой мешанине чувств.

Но потом в дверях показывается мама Маттео и зовет его. Давид пытается затолкать все это подальше и поглубже, и все же заходит в палату; дверь за его спиной тихо закрывается, оставляя их с Тео наедине.

На самом деле, ему так страшно смотреть на своего мальчика, потому что он не может представить, что увидит там. Горькое отчаяние ли, сожаление ли, а может вообще ничего конкретного – все это не кажется Давиду чем-то, к чему он готов. Маленькая, пугливая часть его хочет попросту сбежать; однако это совершенно не то, что он будет делать. В конце концов, именно Маттео научил его этому мужеству; Давид обещал себе, что от него убегать больше не будет.

Когда в тяжелой тишине он все же смотрит на Тео – тот жмурится немного по-детски, но в такой очевидной демонстрации страха, что у Давида перехватывает дыхание и печет под веками. В этот момент он понимает, что больше, чем злость, стыд или вину, он чувствует нечто, что очень условно может назвать горем. Возможно, это не самое идеальное слово, но другого у Давида пока нет.

– Маттео… – присев на край кровати, очень тихо зовет он и нерешительно касается ладони своего мальчика. – Я тебя не съем, так что, пожалуйста, посмотри на меня.
А потом, словно чья-то невидимая рука обрезает управляющие им ниточки, Давид весь как-то сникает и бормочет, боязливо и тихо:
– Ты очень меня напугал.

+2

6

Он чувствовал себя таким... жалким. Он попытался сбежать, но даже это у него не получилось. Давид пришёл. Даже уставшим и взволнованным он всё равно выглядел лучше всех - и от этого сердце Маттео сжималось от боли. Такой, как он, не заслуживал этого мальчика. Красивого, умного, талантливого. Мальчика, у которого было будущее... И он отбирал у него время. Когда они только познакомились, Маттео считал, что они равны, что они заслужили право быть друг с другом, но за время, прошедшее с того дня, понял, что он сам не изменился. И перестал заслуживать что-либо, поскольку совсем не старался для этого.

Он не думал о смерти на самом деле - он думал об избавлении от стыда, страха и боли, которые преследовали его на протяжении этих трёх лет. И если вечный сон был этой свободой, то почему бы им не воспользоваться?

Ему так трудно было перевести взгляд на Давида. Взволнованного, расстроенного, безмерно любимого. Знать, что в очередной раз подвёл его. Просто потому, что был жалким трусом, пугливым зайцем. Ах, если бы он мог что-то изменить в себе!

- Привет, - вышло тихо и сипло. - Мне... мне очень жаль, что я... я не хотел, чтобы ты это увидел.

А как ты думал, Маттео? Что Давид - такой хороший, правильный, любящий - просто сделает вид, что тебя никогда не существовало? Да, может быть, для него это было бы лучшим из вариантов. Для них обоих.

- Мама сказала, что ты был здесь всё время. Зачем, Давид? - и снова получилось негромко. - Тебе... тебе разве не нужно быть где-то ещё?

Где-то, где не будет трусливого и жалкого парня, который не справился с ответственностью, что взял на себя. Маттео обещал заботиться, любить и беречь, а в итоге только расстраивал. Он ведь видел, что Дав ждёт от него предложения съехаться. Или хотя бы бывать вместе чаще, поехать куда-нибудь. Но Тео был настолько аморфным, что не мог обещать возлюбленному даже этого! Чёрт! И сейчас, глядя на то, как выглядит Давид, он понимал, что это будет последний раз, когда он подвёл его.

У них были общие друзья. Не те парни, с которыми дружил Маттео с детства, и не те чванливые засранцы из университета Давида, а люди, которые проводили время в квир-сообществе и которые стали для них обоих неплохой компанией. Но со временем Тео начал тяготиться и их обществом, потому что они тоже что-то меняли в своей жизни, справлялись со своими демонами. А он - нет.

Надо было уйти от Давида. Освободить его.
И ведь он пытался, искренне пытался!

На самом деле, он знал, что за Давидом ухаживали, несмотря на его статус несвободного парня. Но некоторым совершенно не было дела до какого-то там Маттео Флоренци. И он понимал это, ведь сам считал себя неудачником, недостойным... Сколько же можно было заниматься самобичеванием, ах!

- Я думаю, что тебе лучше уйти... - он заставил себя посмотреть в глаза любимого мальчика, хотя знал, что будет больно. - Насовсем, Давид. Ладно?

Так будет для него  лучше. У Давида была яркая, сочная жизнь - он легко сможет забыть Маттео. У него успешно получалось это на протяжении всего этого времени, вряд ли что-то изменится. Теперь у него было законное разрешение и причина ненавидеть Тео ещё больше, чем сейчас.

+2

7

«Я не хотел, чтобы ты это увидел», – вот что сказал Тео. Ему жаль, что Давид увидел; ему жаль, что Давид успел? Он на самом деле хотел закончить все вот так? Вопрос этот настойчиво вертится у Дава на языке, но он не позволяет ему сорваться и в итоге так ничего и не говорит.

Ему показалось, что после этой фразы уже сложно придумать что-то хуже. Что ж, Маттео это удается, потому что чем дальше, тем яснее Давид чувствует, как волосы у него на затылке встают дыбом. С другой стороны, наивно с его стороны было предполагать, что весь этот кошмар закончится, когда жизни Тео перестанет угрожать передозировка.

– Зачем?.. – эхом отзывается Дав, глядя на Маттео широко раскрытыми глазами, наполовину шокированный, наполовину уже рассерженный. – Потому что человек, которого я люблю, наглотался таблеток и чуть не умер? Где еще я должен был быть? – лишь под конец он понимает, что повысил голос, что определенно было совершенно не к месту, как бы он ни злился в этот момент. Давид резко замолкает и делает глубокий вдох, чтобы немного успокоиться.

Но каждое новое слово, сказанное Маттео, очень не метафорически бьет под дых, практически пробивает насквозь. Давид впервые за долгое время ощущает, что совершенно не понимает, что происходит в голове у его мальчика. Словно раньше он знал это, мог разобраться, а теперь – там сплошь темнота, чертов черный ящик, а у него нет больше ключей и паролей.

Впрочем, если говорить честно, как давно на самом деле Дав перестал понимать? Он… не знает. Еще одно позорное свидетельство его провала. И есть ли в таком случае у него вообще право злиться на Тео? Ведь это он был тем, кто первым оставил его и так поздно это осознал.

– Нет… нет, я никуда не уйду, – Давид отчаянно мотает головой и придвигается ближе к Маттео.
– Прости меня, знаю, я так облажался, – говорить это вслух оказывается стыдно и страшно, но он все равно продолжает. – Помнишь тогда, в бассейне, ты сказал, что у меня есть все время в мире, потому что ты рядом? И я принял это как должное, будто ты всегда будешь ждать, пока я разберусь со… всем, хотя это не так.

Дав не замечает, как где-то среди этого судорожного покаянного признания начинает плакать. Но он думал обо всем этом целую ночь напролет, вертел в голове и так, и сяк: что он мог сделать, чтобы все не дошло до этой крайне точки, что упустил. И в какой-то момент, вспоминая последние три года, просматривая их как ретроспективу какой-то поганой драмы, понял, что они даже перестали говорить о том, что действительно важно. Давиду пришлось признать, что он и тогда не слишком понимал, что происходило в голове у Маттео; при этом сам он, кажется, стал излишне полагаться на то удивительно чувство понятости, с которого они начали эти отношения.

Ведь было так спокойно и легко думать, будто они все еще понимали друг друга с полуслова, полувзгляда. А в действительности никто не понимал ни-че-го. И, может быть, именно с этого момента они стали двигаться куда-то не туда.

– Малыш, пожалуйста, – шепчет Давид и тянется к лицу Тео, кладет ладони на бледные щеки, касается его лба своим. – Пожалуйста. Мы все исправим. Я не откажусь от тебя, просто не смогу.

+1

8

Ты должен быть где угодно, но не рядом с человеком, который ничего не стоит, который ничего для тебя не сделал!

Но он даже не нашёл в себе сил, чтобы сказать это вслух. Потому что ему было стыдно за собственную глупость, стыдно за то, что он вырос таким ничтожным и бесполезным. Давид собрал в себе всё то, чем он хотел бы быть, но не смог даже приблизиться. Он полюбил совершенство, пусть и ещё учащееся таковым быть, и никак не мог понять, чего же он смог достичь в этой жизни ещё. Эти мысли не давали ему покоя, и чем больше Маттео думал об этом, тем хуже ему становилось. Он пытался поговорить с любимым, но никак не мог найти правильные слова, а когда вроде как находил, то Даву было некогда, и Тео отступал.

Я не хочу, чтобы ты знал, насколько глубоко я упал. Не хочу, чтобы ты знал, что я превратился в то ничтожество, которым так боялся когда-то стать!

Он знал, что причинял Давиду боль, но не мог молчать. Как давно он должен был ему рассказать это всё? Убедить в том, что он теряет время рядом с таким, как Флоренци? Сейчас он мог выносить его, потому что... потому что был хорошим, добрым и любящим, но что будет потом? Потом, когда состояние Маттео станет ухудшаться (а у него просто не могло быть по-другому!). Уйдёт ли он? Разлюбит? Или будет исполнять долг, потому что слишком хороший?

- Ты не виноват, - он возразил, потому что был уверен в своих словах. - Без тебя я был бы несчастен! Ты - это всё, что я... что я хотел, понимаешь? Но я боюсь, что я - не тот. И ты знаешь, что я не подхожу тебе.

Маттео тянулся к нему рукой, в которой не было иглы капельницы, и коснулся тёплой руки. Он ведь виноват в том, что Дав теперь будет чувствовать себя виноватым в том, что с ним произошло. И, наверное, отчасти он был прав, но только потому, что выбрал жизнь, а не прозябание рядом с ущербным бойфрендом. Ведь и Тео не слишком интересовался жизнью возлюбленного, слишком боясь того, что в этой жизни ему не будет места. Он предпочёл жить в самообмане - до самого последнего момента, пока не стало слишком поздно.

Хотел ли он умереть на самом деле? Наверное,  нет.

Он просто не знал больше, как ему жить.

Давид приблизился, и сердце Тео привычно забилось, а дыхание сбилось. Каждый раз, когда Дав оказывался рядом, всё внутри сходило с ума от любви и желания. Куда больше, чем три года назад, когда он ещё не так хорошо знал своего мальчика. Теперь Маттео распробовал, что такое - быть счастливым.

Он мог целовать Давида, когда ему этого хотелось.
Но почему он не делал этого в последнее время? Боялся?

Он мог говорить Давиду всё, что у него было на уме.
Но почему он не делал этого? Почему?

Он мог быть рядом в любые из их счастливых моментов, просто потому, что они принадлежали им.
Но предпочёл сбежать, потому что испугался.

- Я... - Маттео сглотнул, слёзы, которые он не смог удержать, заструились по щекам. - Прости меня, Дав. Я... мне так страшно. Мне кажется, что я ничего не могу. Я не справляюсь... Я тону, понимаешь? И утягиваю тебя за собой. Я не хочу, чтобы ты... чтобы ты становился таким же, как я. Чтобы ты... чтобы ты понял, какой я на самом деле.

Он не мог отвести взгляда от тёмных глаз Давида. Он стал взрослее, его черты лица  чуть огрубели, придавая ему настоящий брутальный вид. И это всегда нравилось Маттео.
Сам он... будто стал суше, слабее. Ему нравилось быть слабым рядом с Давом, но разве он не должен был быть сильным?

Разве нет?..

+1

9

Но со мной ты тоже несчастен.

Давид прикрывает глаза, пережидая несколько мгновений острой боли, резанувшей внутри. Он думает: как так вышло, что пока Маттео дарил ему столько веры в себя, давая возможность наконец расправить крылья и вдохнуть полной грудью, сам Дав даже не сумел понять, насколько тревожно, неспокойно тот себя чувствовал, насколько сильно все эти мысли терзали его все это время.

Но вместе с тем, у Дава столько вопросов сейчас. Когда на самом деле это началось? Всегда ли Тео думал об этом и боялся не соответствовать каким-то неизвестным ему идеалам? Но вместо того, чтобы все же задать их, Давид говорит то, что сейчас сказать кажется куда более важным:

– Я знаю, что ты единственный, кого я смогу так полюбить, – твердо отвечает Дав. – Единственный, кого я хочу так любить, слышишь?

И по крайней мере это – то, во что он на самом деле верит. Когда-то Давид даже не мог представить себе, что найдется такой человек, который примет его со всем этим странным, тяжелым багажом, который он тащил с собой. Потом появился Тео – и его мир стал наполняться цветом и чувствами, и всем тем, что тот с собой привнес. С того момента Дав уже не видел и не искал никого другого, и нет никакой причины, чтобы сейчас это изменилось, даже если пока все не в порядке.

Слезы Маттео горячие, когда касаются кожи, и у Давида ощущение, что они такими же раскаленными каплями падают ему прямо на сердце, оставляя крошечные болезненные ожоги. Он нежным движением утирает слезы со щек своего мальчика, пусть это и помогает совсем ненадолго, и оставляет сухой поцелуй у него на лбу. И пусть слова Тео в какой-то степени пугают Давида, показывая степень отчаяния, которое охватило Флоренци, вместе с тем отчего-то они вселяют крошечную надежду. По крайней мере, тот нашел в себе силы поделиться с ним этим. Впервые за долгое время Маттео сказал ему что-то о том, что на самом деле творится у него на душе.

– Хороший мой, – сипло от избытка эмоций бормочет Дав, – это… Ты же не должен справляться с этим один, знаешь? И… и я хочу узнать тебя от начала и до конца. Это не значит, что ты какой-то неправильный, если тебе нужна помощь.

Давид смотрит в ответ в светлые, похожие на речную воду глаза Маттео со всей той уверенностью, которую чувствует, думая о том, что не хочет оставлять его несмотря ни на что. Ему хотелось бы, чтобы Тео понял это, чтобы хоть ненадолго увидел себя таким, каким видит его сам Дав – кем-то намного большим, чем слабый, печальный парень, который слишком запутался… во всем, наверное.

– Я ведь тоже пытался от тебя убежать, да? Тогда ты нашел меня… и сказал: «Ты такой клевый, но сам этого не понимаешь» или что-то в этом роде, – Давид печально усмехается. – Но это относится и к тебе. И даже если сейчас все кажется слишком тяжелым… это не навсегда.

Тео кажется сейчас таким… юным; потерянным и отчаянным. Дав мягко зачесывает его светлые волосы назад, вглядываясь в лицо тревожно и грустно.

+1

10

Был ли Маттео когда-либо по-настоящему счастливым?

Чтобы без всяких "но", чтобы без сомнений и страхов, честно и открыто? Нет. Всегда была тень за его спиной, всегда был страх внутри его тела: что-то шло не так, но он никак не мог понять, что именно. Всё крутился, вертелся, старался быть таким, как все, чтобы ему не задавали вопросов, а оказалось, что этого было недостаточно. Этого всегда было мало. Унизительно и страшно быть не таким, как все, но Тео думал о том, что так живут все, что рано или поздно ему станет легче. Но этого не происходило.

Потом появился Давид. Одним взглядом тёмных глаз - под дых. Ему казалось, что он не мог дышать, что не мог думать, говорить - только смотреть, сходя с ума от того, что с ним никогда не бывало такого.

И теперь Дав плакал, разбитый из-за решения, которое принял Флоренци. Хотя, если честно, он никакого решения не принимал: он просто доверился моменту - и вот к чему это всё привело. Он сейчас лежал на койке, его ждала реабилитация, сеансы с психиатром, таблетки, чужое презрения, потому что он был слабаком.

А что ждало Давида? Клеймо человека, у которого парень - самоубийца? Пусть и неудавшийся. Господи, как всё это вышло нелепо и стыдно! Но сил на самобичевание оставалось немного.

- А какой я, Давид? - глухо спросил он. - Какой я?! Когда мы познакомились, я был ленивым наркоманом без цели в жизни. Что изменилось за это время? Иногда я думаю, почему ты всё ещё со мной? Привычка? Нежелание делать мне больно?

Он хотел рассказать ему, что видел сокурсников и новых друзей Давида, которые приняли его таким, какой он есть. Он правда не хотел делать любимому больно, потому что знал: его слова могли ранить. Но держать внутри себя всё это было так невыносимо. Он так долго сдерживался, терпел, делал вид, что всё было хорошо. Даже в те дни, когда Дав не остановил его, когда он переезжал после реабилитационного периода. Маттео не мог решиться сам, он ждал предложения от любимого, но у того начиналась новая жизнь, в которую он Тео не позвал.

- Я долгое время думал: что со мной не так? - Маттео отвёл взгляд от любимого лица, потому что ему было больно. - Почему я не могу предложить тебе жить вместе? Почему я всё время поддаюсь твоему режиму, считая, что так правильно? Знаешь, почему я делал так, Дав? - только усилием воли он вернулся к глазам Давида. - Я боялся, что ты меня бросишь, если я буду слишком настойчив.

Это было неправильно - обвинять во всём Дава. Неправильно, но он так давно молчал! Делал вид, что всё хорошо. А хорошо не было - и очень давно.

- Я никуда не поступил. Моё "хорошо здесь и сейчас"  закончилось, все двинулись дальше, а я остался там... остался там один. Понимаешь? И всё ждал, что что-то изменится, что станет легче, лучше, проще. Но не становилось, Давид. Не становилось!

0


Вы здесь » Crossbar » фандом » прощай;