пост недели от HENRY MILLS
Это, кажется, будет просто нереально. Он просто молчал, боясь на данный момент, сказать хоть слово. Читать далее...
Ждем новый выбор Карвера!
Бар верит, что ты напишешь пост! Сегодня!
Октябрь - время постов!

Crossbar

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossbar » фандом » когда ты войдёшь, всё изменится


когда ты войдёшь, всё изменится

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.pinimg.com/originals/26/af/11/26af11d9ffa5a4485bd7b6b12cfde2cb.jpg

когда ты войдёшь, всё изменится

21-й век; Франция, Париж

...он не понял, в какой момент в его мрачном сегодня вдруг засияло солнце, но знал: время пришло. Он просто шёл, погружённый в тяжёлые мысли, ненавидя мир, который никак не мог его принять, и коснулся, казалось, самого неба. И всё изменилось.

Элиотт & Лука

Отредактировано Eliott Demaury (2022-07-12 23:12:22)

+3

2

float:leftЭлиотту давно не было… нормально. Всегда было или очень плохо, или очень хорошо, или… никак. Он смотрел на мир так, словно был заключен в мыльный пузырь, и не мог понять, почему же ему так тоскливо, так невыносимо тяжело. Мама смотрела на него с усталой тоской, папа старался шутить и улыбаться, будто ничего такого не происходило. Даже Люсиль, увлечённая своими новыми отношениями, всё равно находила время на него, заставляя делать хоть что-то, чтобы не быть живым трупом. Они все искали в нём прошлого Эли, который не болел и не пил лекарства, который много улыбался, придумывал необычные сюжеты и был счастлив. Но его не было больше – осталась только серая и вечно сонная копия. И даже то, что он умудрился потерять Софьяна и Идриса, не заставило Элиотта чувствовать хоть что-то (даже боль была лишь мимолётной, просто следом от нанесённой раны).

Наверное, он был бракованным. Больным.
Абсолютно пустым.

Никогда он не думал, что болезнь сможет отобрать у него жизнь. Когда Эли пил таблетки, он словно ел пластмассовую еду, не ощущая вкуса, не чувствуя ничего. А без лекарств… всё было таким ярким и громким, сводящим с ума. И он не мог определиться, как ему лучше жить, что выбрать: краски или тускло-серый? После реабилитации, которую он пережил только потому, что его попросили потерпеть родители, Элиотт перешёл в новую школу.

На самом деле, он считал, что лучше бы остался на домашнем обучении. Потому что так можно было сделать вид, что он нормальный, ведь рядом с одноклассниками Эли чувствовал себя чужим, постаревшим на много десятков лет. Но всё это было ровно до одного момента… Казалось бы, ничего особенного, встреча, от которой он совершенно точно ничего не ждал. Один из первых дней в школе подарил ему смысл.

Всё было так. Элиотт, натянувший капюшон едва ли не на глаза, невыспавшийся и сердитый, шёл в административную часть школы. И этого парня он почувствовал кожей за несколько мгновений до того, как едва не столкнулся с ним. Невысокий, взъерошенный, смешливый, с великоватым носом и мягкими улыбчивыми губами… Он что-то эмоционально говорил друзьям и совершенно не замечал взгляда Демори, который не мог не смотреть.

От этого парня будто шёл свет, раскрашивая всё вокруг, и Элиотт снова начал видеть цвета. Ему даже показалось, что это просто… иллюзия, очередная его фантазия, но нет: чем чётче он видел парня, тем осмысленнее был мир вокруг. С этого момента он мог думать только о своём видении, всё остальное отошло на второй план, стало несущественным.

Что это было?

Люсиль усмехнулась, стоило ему только рассказать. Приподняла брови, осмотрела его с ног до головы и развела руками. Мол, если сам не понимаешь, то у меня для тебя плохие новости.

- Его зовут Лука, - мечтательно пропел Элиотт чуть позже. – Я услышал, что его назвали так. Лу-ка. Чудесное имя.
Эстелла, девушка Люсиль, мученически застонала. Похоже, заткнуть Демори теперь им было не под силу. С другой стороны, это лучше, чем видеть его кислую мину. Когда у него были эпизоды, это было… страшнее. А сейчас он много рисовал, выглядел завороженным и влюблённым. Более того, он стал подкладывать в шкафчик Луки рисунки и цитаты из песен, а однажды попытался засунуть туда целую шоколадку, но она не влезла.

Всё было вроде бы хорошо. Это была не болезненная привязанность, не мания, а просто искренний интерес, - и это успокаивало девушек. Ровно до момента, пока Лука не поймал Элиотта за тем, что тот запихивает в щель в дверце шкафчика сложенный рисунок. На самом деле, он мог бы подойти к Луке, но ему нравился этот элемент неожиданности. Эл не ожидал, что ему могли понять неправильно, ведь ничего плохого он не хотел. Люсиль советовала открыть рот и быть честным, но всё-таки что-то останавливало его от этого шага.

Будто он чувствовал, что что-то может пойти не так. И боялся этого.

Отредактировано Eliott Demaury (2022-08-01 18:55:19)

+2

3

https://i.postimg.cc/2yc4jDPL/ezgif-5-111b133939.gif

Иногда Луке кажется, что он задыхается.

Вот – все нормально, он идет, болтая с парнями; они шутят и строят планы на вечер, решают, чья очередь покупать выпивку. Но в следующий момент что-то происходит – Лука не знает, это какое-то слово, или взгляд, или просто мелькнувшая в его собственной голове мысль, – и в груди что-то болезненно сдавливает, а все звуки сливаются в один неясный шум. Ян пихает его локтем, кидает на него озабоченный взгляд, и Лаллеман выученно улыбается, качая головой. Ничего страшного. Это быстро проходит.

Да, иногда Лука не может сказать, из-за чего появляется эта его нехватка воздуха. Но по большей части, есть совершенно конкретные моменты, когда это чувство появляется.

Например, когда приходится разговаривать с отцом. Если бы была его воля, Лука, возможно, вообще не общался с ним чаще, чем того требуют поздравления на праздники. Но он же отказался ехать к нему, когда маму положили в больницу, и теперь отец оплачивал его аренду и прочие расходы, и это просто вынуждало его не просто созваниваться с раздражающей регулярностью, но и вести себя более-менее прилично, держа при себе всю ту тонну дерьма, которую иной раз хотелось вывалить прямиком на отцовскую голову.

А еще дышать становилось нечем с Клои. Когда они встретились первый раз, тогда, на вечеринке, это все казалось Луке очень неплохой идеей. Друзья смотрели на него с чем-то, что он расценивал как уважение, Клои – чарующе улыбалась, маленькая и тонкая, как птичка. Подвыпивший Лаллеман чувствовал, будто прекрасно обводит всех вокруг пальца (и в первую очередь себя самого), флиртуя, выдыхая дым ей в лицо и целуя. Он не расценивал это как что-то серьезное, – так, сиюминутная демонстрация его «нормальности». Но Клои прицепилась к нему, ходила хвостом и, хотя ее постоянное пристальное внимание душило, Лука не знал, как отвадить ее подальше. Быть мудаком не хотелось, выглядеть странно, отшивая красивую девушку, не хотелось… Быть с ней тоже не хотелось.

А потом в его шкафчике стали появляться эти рисунки и записки.

Лука не знает, в какой именно момент стал находить их. Просто однажды один сложенный листок выпал, привлекая внимание, пока он доставал учебники. На нем были нарисованы ежик, судя по торчащим иголкам, и какое-то животное, похожее на барсука. «Барсук» махал лапкой и выглядел радостным, но эмоцию на ежиной мордочке Лаллеман опознать не смог. Рисунок был, без сомнения, милым и симпатичным, однако Лука совершенно не представлял, что это все значит и как к этому относиться – поэтому просто сунул листок в рюкзак и благополучно забыл о нем.

Но через день или около того, он снова обнаружил в шкафчике сложенный пополам листок. В этот раз там была цитата из песни, которую он не знал, но которую, наверное, хотел бы послушать. У него было дурное настроение в то утро, но эта мелочь – что там, просто какая-то записка, неизвестно от кого и, может быть, даже не ему, – все равно порадовала его.

Потом, правда, Лука по обыкновению стал думать, и это все испортило.

В конце концов, было несколько вариантов: это мог быть чей-то тупой розыгрыш (самое вероятное, по его мнению), стремное сталкерство (от кого-то вроде Клои) и только в самом крайнем случае это было знаком чьей-то искренней симпатии. Но кто сейчас общается с помощью записок? Так что Лука не стал тешить себя напрасными надеждами и решил просто не делать ничего, в ожидании, что неизвестному шутнику наконец надоест это занятие и все прекратится.

Однако ничего не прекращалось, и спустя какое-то время у Луки в комнате скопилась небольшая стопка из листиков. Отчего-то у него рука не поднималась выкинуть их, и Лаллеман бережно складывал их в ящик и иногда даже перебирал перед сном, разглядывая рисунки и вчитываясь в строчки, словно в них можно было найти ответ, кто же их написал. И хотя он все еще предпочитал считать это глупой шуткой, часть его наивно верила, что, видимо, он просто кому-то понравился настолько, чтобы заморочиться чем-то подобным.

И именно в один из таких вечеров Лука решил, что может попробовать выследить, кто же его таинственный художник. Случай, правда, представляется не сразу, потому что пару раз он опаздывает и приходит в школу, когда там уже куча народу (явно не подходящая обстановка, чтобы подкидывать записки), несколько дней он встречается с парнями до уроков (а это неподходящая обстановка, чтобы следить за своим же шкафчиком) и еще надо успевать избегать Клои (которая, кажется, повесила на него какой-то маячок).

Поэтому, когда звезды сходятся в той удачной конфигурации, позволившей Луке без помех прийти в школу очень рано и избежать встречи со всеми, кто не должен был знать о его тайной операции, Лаллеман едва не подпрыгивает на месте от нетерпения. На самом деле он понятия не имеет, что будет делать, когда узнает, кто подкладывает ему эти записки, но узнать все равно хочет очень сильно. Какой он, этот человек? Наверное, это какая-нибудь милая девушка, слишком застенчивая, чтобы подойти к нему напрямую. Наверное, с ней у него могло бы что-то получиться; что-то хорошее, что не будет ощущаться как каторга и вечный обман. Глупо на это надеяться, но Лука не может полностью отогнать подобные мысли.

Может быть поэтому – из-за того, что он вообразил себе идеальную правильную картинку, – реальность ощущается как удар под дых, выбивающий воздух из легких. Реальность оказывается самым красивым парнем, которого он видел. Лука не может оторвать от него взгляда, и часть его отчаянно хочет, чтобы тот повернулся и можно было увидеть не только его профиль. Но в следующую секунду в голове у него уже по полной воют все тревожные сигналы, какие только можно, потому что – это парень, черт побери. Все неправильно. Все снова пошло наперекосяк.

Страх всегда толкал его на необдуманные поступки, а сейчас Луке на самом деле становится очень страшно. Мысли в голове проносятся со скоростью света, так что Лаллеман даже не успевает полностью их осознать: «это парень», «он что-то знает?», «выбросить все», «почему такой красивый» и дальше, и дальше, замыкаясь в круг. Потом одна мысль вырывается вперед и задерживается («Надо прекратить это все»), и Лука действует, повинуясь сиюминутному порыву, рожденному глубинным ужасом от собственных желаний.

– Какого черта ты вообще делаешь, а? – цедит сквозь зубы Лаллеман, выходя из своего укрытия и подходя к незнакомцу. – Это какой-то розыгрыш? Потому что, знаешь, вышло нихрена не смешно. – Лука старается выглядеть недовольным и достаточно агрессивным, чтобы скрыть, что внутри у него все скручивает от страха.

+1

4

float:rightЛука смотрел на него расширившимися глазами, словно Элиотт был самым ужасным существом в мире. Чёрт! Он не думал, что это будет так. В конце концов, он же ничего не сделал, чтобы у него был такой страх во взгляде (кроме того, что ходил за ним по пятам и дарил подарки анонимно, но он же ухаживал!); разве заслужил он от самого красивого парня такой реакции? Впрочем, он напомнил себе, что Лаллеман был нормальным, а не таким, как он, поэтому видел мир в правильном свете. И всё же... всё же... Элиотт просто хотел ему понравиться. Разве не для этого он начал новую жизнь? Чтобы находить людей и выглядеть среди них своим. Но Лука был сердит, и Эл вздохнул, отводя взгляд, чтобы тут же его вернуть: не смотреть он не мог (вы вообще видели Луку? он стоил того, чтобы не отрывать от  него глаз!). Когда-то, когда их отношения с Люсиль только начинались, он думал: наверное, я влюблён в неё. Но те эмоции были такими тусклыми по сравнению с теми, что он чувствовал сейчас!

- Я похож на того, кто умеет хорошо шутить? - склонил он голову к плечу, против воли улыбаясь: глаза превратились в щёлочки. - Просто ты... ты выглядел таким потерянным и грустным. Мне показалось, что тебе не помешала бы поддержка.

Он не сказал он том, что был влюблён в Луку. В конце концов, у него ещё было время, чтобы подготовить его к этой новости. Может быть, он даже не будет злиться, если Элиотт скажет ему: я влюблён в тебя. На самом деле, это чувство было... новым и сильным, непривычным и одновременно с этим жарким, заставляющим его ощущать себя и всесильным, и сломленным одновременно. Ему не было так хорошо с тех пор, как узнал, что болен. Для него тогда не стало будущего, хотя психотерапевт говорил, что при лечении он сможет держать свою болезнь в узде, но... Об этом легко было говорить, глядя со стороны, не окунаясь в состояние полного самоуничтожения.

- Я не хотел тебя пугать, - спохватившись, заговорил Элиотт, примирительно подняв ладони с растопыренными пальцами. - Мне показалось, что так будет интереснее, чем сказать тебе в лоб, разве нет?

Кроме того, Лука не выглядел как человек, который легко признал бы свою слабость. Он, скорее, мог бы укусить, выпустить иголки, зло зафырчать - и Элиотт уважал это. Ему нравилось, что Лука был таким: непохожим ни на кого другого. Боже, разве не прекрасен был миг, когда он смеялся, выглядя беззаботным и чистым? А сейчас - сердитый, хмурящийся, взъерошенный. Элу захотелось его поцеловать: мягко, не проникая языком в тёплый рот, скорее, нежа, чем покоряя.

Но было не время. Луке может не понравиться, если Элиотт сделает это слишком рано. Как сказала бы Эстелла: "Не сезон для любви, мой сладкий пирожок". Эли был с ней несогласен: для любви всегда было время. Придётся убедить Лаллемана в этом, потому что тот явно был закрыт для этого прекрасного чувства. Его чакры... они были запечатаны (спасибо, мама, за привнесённые в семью увлечения!).

- Не сердись, - примирительно протянул он. - Или ты боишься, что меня кто-то поймал за подкладкой тебе подарков? Не-а, я был очень осторожен: как ниндзя, - лицо его стало серьёзным. - Я не хотел ничего плохого, Лука.

Господи, его имя! Проскальзывающее между губ, оно ощущалось так... приятно. Лука был Лукой - воздушным, волшебным, чудесным. И называть его так было непривычно. Ведь раньше про себя он звал его Ёжиком. "Ты не романтик - ты дурак", - сообщил ему внутренний голос, но Эл открестился от него, решив, что это не имеет значения.

"Ты будешь как гром в его жизни, Эл. Побереги мальчика", - мама, которая, вероятно, что-то знала (господи, похоже, что знала всё!), была уверена, что Луку нужно было оберегать от него. Будто он мог причинить ему вред! Но уверенность, будто песок, ускользала из его пальцев, потому что Лаллеман не выглядел довольным. Он выглядел расстроенным, злым, отчаянным.

- Прости, - Элиотт немного скис. - Я думал, что ты обрадуешься.

+1

5

Лука определенно не хочет этого, но против воли разум его подмечает детали и откладывает в папку, которую можно было бы назвать только «Нельзя быть таким красивым». То, как он отводит взгляд и длинные ресницы бросают тени на светлую кожу; как смотрит чуть исподлобья, хотя он выше Луки, наверное, на полголовы; как изгибаются в улыбке его губы (о, нет, мы не будем думать о его губах, нетнетнет), а глаза из-за этого превращаются в щелки, что определенно не должно быть таким очаровательным, но…

В общем, можно с полной уверенностью заключить, что Лаллеман, что называется, попал. И это, кажется, превращает его в полного идиота, потому что он настолько засмотрелся на парня, что даже не сразу понимает, что тот ему сказал. А меж тем, это оказывается не только самой милой вещью, которую ему говорили за последнее время, но также заставляет тревожные сирены в его голове немного поутихнуть. Вместо этого у Луки теперь крутится что-то очень тупое, вроде: «Ты похож на того, кто хорошо умеет все», но по крайней мере ему хватает остатков здравого смысла прикусить язык в этот момент.

На самом деле, если подумать обо всем этом более трезво, хоть на секунду отрешившись от желания внимательно разглядывать каждую мельчайшую черточку лица напротив, Луке одновременно приятно и тревожно. Последнее не является для него чем-то непривычным, он ощущает подспудную тревогу почти постоянно, но эта имеет несколько иную природу. Если какой-то совершенно незнакомый парень заметил, что он, возможно, чувствует себя не слишком хорошо и комфортно, значит, это настолько очевидно? Ему не хотелось бы, чтобы и другие это заметили.

Или, если говорить честно, он желал этого, просто не хотел признаваться ни себе, ни другим. Но часть его жаждала, чтобы кто-то понял, что у него не все в порядке. Что иногда ему становится нечем дышать; что он чувствует себя таким неправильным, словно он – это не он, а лишь его отражение в кривом зеркале…

Лука вдруг выныривает из своих мыслей, моргает несколько раз, сбрасывая оцепенение. 

– Понятия не имею, как выглядят люди, которые «умеют хорошо шутить», – кашлянув, отзывается Лаллеман, будто не он только что пялился на незнакомца, слишком задумавшись. – Спасибо, конечно, но не думаю, что это твоя… забота – поддерживать какого-то незнакомого парня.

Мама бы точно сказала ему: «Лука, мальчик мой, тебе стоит быть более милым, он же просто пытается подружиться», но мамы тут нет, потому что его мама немножко «того». Интересно, что бы она сказала, узнай, что ее драгоценный сыночка засматривается на парней? Как быстро можно написать сообщение с какой-нибудь цитатой про Содом и Гоморру? Лаллеман жестко усмехается собственным мыслям, но потом поднимает взгляд на парня и снова ненадолго забывает обо всем.

– Слушай, ниндзя, я ведь даже имени твоего не знаю. Пока что ты похож на какого-то гребанного сталкера, честно говоря, – отрезает Лука, все еще стараясь сохранять на лице выражение недовольства.

К этому моменту, впрочем, большая часть его панического ужаса и сопутствующей ему агрессии улеглась, так что Лаллеман уже не был настроен устроить показательную казнь. Народу сейчас и правда практически нет, никто по большому счету не обращает на них внимания и, кажется, это не какой-то странный гейский подкат, поэтому Лука позволяет себе немного расслабиться. А еще на лице его тайного дарителя появляется выражение, слишком похожее на грусть, и Лука из-за этого мгновенно чувствует себя последним мерзавцем во вселенной.

– Прости, я… я немного погорячился, окей? Просто это все так… В общем, это было мило, правда. Спасибо, – смущенно потирая шею, говорит Лаллеман, отчаянно путаясь в собственных словах. – Тот… тот второй зверек. Это какой-то барсук?

И да, он определенно сейчас пытается исправить последствия собственной грубости, хотя по большому счету это должно быть совершенно не важно. Обидится этот странный парень, или расстроится, или еще что-то – в сущности, какое Луке должно быть дело? Но отчего-то он чувствует себя сейчас таким виноватым и ничего не может с этим поделать.

Отредактировано Lucas Lallemant (2022-08-15 00:14:42)

+1

6

Элиотт ненавидел, когда на него смотрели как на неполноценного, едва только понимали, что он находился не в порядке (что было большую часть времени, если уж быть честным). Кто-то мог сразу сказать: у этого парня наверняка проблемы. И они были правы, чёрт возьми. Но как не хотелось, чтобы Лука думал так же! Ведь именно он заставил Эли смотреть на мир с улыбкой снова, заставил полюбить ожидание  - нетерпеливое и жадное. Просто он ещё не знал об этом ничего, поэтому, наверное, и смотрел пусть и с опаской, но без ненависти.

- Они выглядят не так, как я, - доверительно сообщил он, как бы между прочим, - хотя я с чувством юмора у меня тоже всё в порядке.

Где-то вдалеке Эстелла делала жест рука-лицо (и Люсиль, наверное, тоже). Потому что обычно у Элиотта было всё нормально с подкатами, он легко мог обратить на себя внимание человека, который ему понравился. Может, просто те люди были не такими красивыми, как Лука?  Впрочем, казалось, он категорически всё испортил, не успев ещё толком начать. Вот идиот.

Восторг, который он испытывал до этого, быстро поутих, и Элиотт склонил голову. Улыбка исчезла, уголки губ опустились вниз, делая его похожим на грустного клоуна. Ладно, может быть, ещё можно было что-то изменить, чтобы Лука не сердился? Он склонил голову к плечу, не сводя взгляда с красивого лица, которым изрисовал уже половину блокнотов дома.

Эй, Лука, пожалуйста,  не бойся. Я не причиню тебе вреда. Когда мне плохо, я врежу только себе, не кому-то, кто мне… нравится.

Ему хватило мозгов не произнести это вслух, чтобы не испугать. Не показаться навязчивым. Не выглядеть безумным. По крайней мере, не выглядеть, что уже было немало, правда? Наверное, у него выходили не слишком хорошо. Эли едва сдержал желание придвинуться ближе к ежику, но знал, что если нависнет над ним, то может его напугать. Или вызвать злость. Что в целом почти одно и то же.

- Меня зовут Элиотт, - улыбка снова появилась на его губах. – Элиотт Демори.

Вот так получилось: я знаю твоё имя, а ты моё – нет. Но ничего, у тебя будет время меня узнать. Я тебе понравлюсь, Лука, просто дай мне шанс. И не бойся меня: я тебе не наврежу, я обещаю.

- Это енот, - мягко фыркнул он. – И ёж. Я всю жизнь считал, что енот – моё тотемное животное.

«А ты – вылитый ёж», - мысленно добавил он, едва удержав это при себе. Люсиль просила его хотя бы по первости вести себя прилично. «Только вот надеюсь, что колючки будут мягкими, а пузико – розовое и открытое». Элиотт мотнул головой, понимая, что его мысли начало заносить.

- Слушай, я не хотел ничего плохого, - примирительно поднял ладони он вверх. – Ты свободен после уроков? Знаешь кофейню тут рядом? Как насчёт мокко или латте?

«Да, это свидание».

- Я в школе, считай, мало кого знаю, - это было низко: спекулировать своим положением, но в любви как на войне. – Потому не против завести… ну, знаешь, знакомства.

Путь, правда, похоже, был выбран крайне странный, но Элиотт старался как мог. Кто мог лучше – тому и флаг в руки. Когда он начал встречаться с Люсиль, она приложила к этому куда больше стараний, чем он сам. Сейчас ему было неловко вспоминать, что ей пришлось пережить потом, когда всё началось. С трудом ему удалось подавить эти мысли, потому что ему не хотелось, чтобы Лука чувствовал неуверенность (Эл был уверен, что Лука был чувствительным мальчиком, который явно сможет понять, что Демори нервничал).

- Я угощаю.

Это же не прозвучало заискивающе? Нет?

Чёрт, даже если так, то он был в своём праве. Наверное.

Кто бы не нервничал, глядя в такие глаза?..

+1

7

Вообще-то со стороны вполне могло показаться, что его ниндзя-даритель несет полнейшую чушь, но Луке в самом деле пришлось приложить усилие для того, чтобы сдержать глупую улыбку. Его реакция совершенно нелепа, необъяснима и катастрофична, и только осознание этого помогло ему удержать подобие серьезного лица. На по-настоящему недовольное выражение сил уже не осталось, даже если этот парень словно не замечает всех прозрачных намеков на странность собственного поведения. В целом, говоря между нами, Лаллеман уже вполне готов с этим смириться, честное слово.

Элиотт Демори. Э-ли-отт. Элиотт.

Лука мысленно произносит имя на разные лады, вертит и так, и сяк, хоть и непонятно зачем. Но что-то в нем заставляет хотеть повторять его раз за разом, желательно вслух. Опять же, Лаллеман сдерживает себя волевым усилием, только пялится несколько секунд на вновь расцветшую на губах Элиотта (Элиотт!) улыбку. Легко же оказывается вернуть тому хорошее настроение; это даже немного странно, но не то, чтобы у Луки есть какие-то претензии к этому.

Если ты – енот, то еж – это я? – хочется спросить, но он прикусывает язык, не давая вопросу неосторожно сорваться. Лука не уверен, что это то, что он сейчас готов услышать; по какой-то причине кажется, что это может быть важным, но вместе с тем слишком… слишком. Для него слишком. В конце концов, он буквально недавно готовился отбрить этого парня-енота так грубо, как мог, чтобы тот не подумал к нему больше соваться. Так что, вероятно, было разумным со стороны Лаллемана действовать постепенно и осторожно, чтобы не наломать дров. Уж это-то он умел даже слишком хорошо, а отпугивать все-таки Элиотта не хотелось. По крайней мере пока.

– Я за-… – начинает было Лука, но обрывает сам себя. А, собственно, что ему мешало согласиться? Если у Элиотта в самом деле нет здесь никого знакомого, это как-то совсем не круто. Чудовищно уныло, честно говоря; Лаллеман живо представил, как он сам бы себя чувствовал в такой ситуации и внутренне поежился. Гаденькое чувство, надо признать. – Я заканчиваю в половине третьего. Ну, или около того. Можем встретиться в три у кофейни.

Он мнется немного, прежде чем неуверенно добавить, потирая шею в жесте, выдающим, что он слегка нервничает.
– Если тебе удобно, конечно.
 


 
Занятия в этот день пролетают совершенно незаметно. На первом уроке, которым поставили биологию, Лука еще пытается чему-то научиться, потому что они разбирают экзаменационные темы. И в его голове даже что-то откладывается (про клетки, кажется), но весь остаток дня он честно клюет носом с открытыми глазами. Мысли его заполнены предстоящей встречей в кофейне с этим загадочным Элиоттом Демори, колеблясь где-то между сладким предвкушением неизвестно чего и крайней степенью ужаса ровно из-за этого же. Из-за этого к концу учебного дня Лука уже чувствует себя выжатым, как старый лимон, залежавшийся в холодильнике дольше положенного.

Тем не менее, как только звенит звонок он резво подхватывает полупустой рюкзак и, наспех отговорившись от Яна загадочными делами, требующими его внимания, спешит к кофейне. Приходит он, естественно, слишком рано – в запасе еще пятнадцать минут, – так что Лука мнется где-то неподалеку, то и дело оглядывая улицу в поисках знакомого лица. В груди цветет и пахнет букет противоречивых эмоций: страх, преследовавшее его весь день предвкушение, смущение и нечто неопознанное, но теплое.

Элиотт ведь придет, правда?..

Отредактировано Lucas Lallemant (2022-09-28 22:42:14)

+1


Вы здесь » Crossbar » фандом » когда ты войдёшь, всё изменится