пост недели от HENRY MILLS
Это, кажется, будет просто нереально. Он просто молчал, боясь на данный момент, сказать хоть слово. Читать далее...
Ждем новый выбор Карвера!
Бар верит, что ты напишешь пост! Сегодня!
Октябрь - время постов!

Crossbar

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossbar » фандом » по ком не звонит колокол [pathologic]


по ком не звонит колокол [pathologic]

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

по ком не звонит колокол

https://i.imgur.com/LKdDkBz.jpg

город на Горхоне; прошлое

Стах & Гриф

день да ночь — сутки прочь, а к смерти ближе

Отредактировано Bad Grief (2022-07-27 10:44:37)

+1

2

О том, что с матерью у Грифа неладно, Стах знал давно: ходил к Филинам учитель, вернулся черный и смурной. Такое лицо все его ученики знают: оно значит, что надеяться остается лишь на быстрое избавление. В Степи смерть всегда близка к людям, но иногда она подступает еще ближе – вот так, проходит совсем вплотную, аж холодок по спине бежит. Проходит мимо тебя – но не мимо твоего друга. А если не смог помочь учитель – не поможет вообще никто.

Собственную маму Стах почти не помнит: её не стало, когда он был еще совсем пацаном, а отца, человека со звучной фамилией Рубин, не было и вовсе. То есть, был, конечно, некоторый мужчина, но сведения о нем мать унесла с собой в могилу. Так что теперь сын этого сомнительного союза стоит у дома Гришки и не знает, что делать дальше. Послучать в дверь, а потом? Что чувствуют люди, теряющие родителей во взрослом возрасте? Каково это? Что с этим делать?

Знает он только одно: бросать друга, у которого горе – последнее свинство.

Когда она умирала, Гриф выставил его за порог, и Стах покорно ушел – а теперь вернулся и смотрит так хмуро, что выталкивать его придется силой. Он если что решил – все, точка, проще убить.

- Гриш, - говорит он. – Я принес пожрать, Гриш.

За «пожрать» пришлось сходить к Ларе: сам Рубин смутно понимает концепт питания (да и сна), но Гриф никогда не отказывается перекусить. Тупой, конечно, предлог, но стоит представить, как он сидит там один в пустой, пропахшей смертью комнате, и руки сами сжимаются в кулаки, и хочется набить смерти ебало. Так что если Гриф хочет строить перед ним крутого крепыша, начинать надо было лет на пятнадцать раньше. А если нет – пусть утирает сопли Рубиновской рубахой.

Так думает Стах, будто оправдываясь за то, что приперся, ненужный, и мешается на пороге, и соседи смотрят на него как-то удивленно.

- Пустишь?

Птичья морда расцвечена очередным фонарем. Когда, кто? Стах уже и не спрашивает. Все, всегда – вот как звучит правильный ответ. Для Грифа битая рожа – такой же непременный атрибут, как для самого Стаха рожа хмурая. Но, с другой стороны… Сейчас-то, сейчас-то откуда?

+2

3

Мамка умерла в обед, аккурат через пару часов после своего дня рождения. Гриф стащил ей из цветочной лавки скромный, но нежный букет от души из Сердечника, пришлось выбираться из Земли в Узлы, но явился к ней без него — стащить-то стащил, а донесть не донес. Лавочник выскочил, разорался, прижал к стене, да, пока кто-то из добропорядочных горожан держал, пазу раз дал по лицу.

- Это традиция вообще-то, - с безумным видом скалится, когда мужика от него всё-же оттаскивают, и вытирает кровящий нос. Гриша правду говорит - он каждый год отсюда таскал мамке по букету.

В этот раз, даже если принёс, она бы всё равно его больше не увидела. Гриф по скрипящим половицам аккуратно вглубь небольшой квартирки идёт, а уже чувствует, что здесь его никто не ждёт и что совсем тут пусто. Нет её больше. Он замирает у порога, обняв кривой отваливающийся косяк с двух сторон, и смотрит на её лицо, боясь ближе подходить - хотя оно у неё спокойное. Наконец-то умиротворённое, без этой вечной боли.

Лбом утыкается в кулак, глаза зажмуривает и тихо скулит. Почему именно в тот момент, когда он впервые за последнюю неделю отлучился? Грише разом за всё стыдно становится - что его здесь с ней не было, что он вообще на самом деле редко бывал дома, что она постоянно из-за него сердце рвала, из-за ссадин его, переломов, проблем и людей, с которыми он путался. Может, если бы он таким не был, то она бы дольше прожила - Гриф слышал, что и от тоски помереть можно.

И что ему теперь делать?

Он идёт к соседке, стучит в дверь напротив.

- Гриша, ты чего такой счастливый? - спрашивает тетя Еся, вытирая руки об фартук.
- Мама умерла, - у него улыбка каменная, аж с зубами, и напряженная жилка на шее. Смотрит на ребятёнка, который подбегает к мамаше и протягивает ему скорлупки от орехов.
- Не дури, Гриш. Она только что в магазин шла, - соседка взмахивает в его сторону руками. - Брысь, дуралей! Мы вечером зайдём. Я пирог пеку ягодный, занесу вам, только т-с-с.

Филин младший решает слетать к Филину старшему - какая уже разница, торопиться теперь некуда. Бежать приходится аж до самих Сырых Застроек. Отец в приступе белой горячки гонит его в пекло, даже не узнавая и называя поганым чёртом. Гриф возвращается назад дальней дорогой - через Станцию. Спотыкается то и дело о рельсы, через которые с трудом переставляет ноги, шмыгает носом, утирает его, саднящий и болящий, ладонью и ревёт.

Приходится идти ко второму отцу - Исидору. Тот сам дверь открывает и даже хочет, как всегда, зычно кликнуть Артёма и посадить пить терпкий травяной чай с маковым бубликом из-за этого Гриф приходит иногда даже тогда, когда знает, что Медведя дома нет, но по лицу Грифа сам всё понимает. Руку на плечо кладёт и сжимает пальцы. Кричит Бураху младшему наверх, чтобы тот собрался и сбегал на кладбище, а потом обнимает, похлопывая по лопаткам тяжёлой рукой и говорит, чтобы тот домой шёл и ждал. Гриф ему просто молча ржавый ключ отдаёт и уходит - мало ли куда его занесёт, а дома у него красть даже нечего, кроме разве что выцветшего торшера да единственного куска обоёв на стене.

Гриша сидит в коридоре прямо на полу - в комнату заходить тяжело, боязно и противно. Ему кажется, что тут смертью пахнет, хотя понимает головой, что не успела бы она так быстро здесь всё собой замарать. Сквозь тяжелый транс слышит, как за хлипкой дверью кто-то возится, а следом - голос. Знакомый голос, нужный.

- Проходи, - открывает и говорит коротко без приветствия.

Филин почти закрывает дверь, но выходящая из дома соседка успевает схватиться за ручку.

- С днём рождени-ия, - кричит нарочито громко, чтобы мама точно услышала не услышит.
- Вот спасибо, - так же радостно отзывается Гриф по щелчку пальцев меняясь в лице.
- Мы сейчас за вареньем и орехами - пирог украсить - и - к вам. Хорошо?
- Ага, - энтузиазм в голосе странный и нездоровый, почти надрывный.
- Отмечать будем!
- Будем! - кивает почти истерично и захлопывает дверь. Поворачивается к другу. Улыбки и след простыл.  - Умерла она, Стас. Пару часов назад.

Отредактировано Bad Grief (2022-09-24 15:47:09)

+1

4

Гриф больше не улыбается.

Не улыбаться Гриф не может, не может не скалиться, не ухмыляться, не кривить рожу, не давить лыбу. Не-воз-мож-но.

Он улыбался разбитым ртом каждый гребаный раз, когда Стах что-нибудь ему чинил после очередной драки. Щерился и хвалился, как он тому так, а этот ему эдак, а потом то, а потом се, а потом героический победитель вот приперся зашивать бровь. Склабился, идя вместе со Стахом по кладбищу. Знал, что так нельзя, понимал, что если поймают – гореть обоим на чадящем вонючем костре, и подсвечивал крепкими зубами темную ночь. Даже когда хоронили кого-то из своих, кое-как кривил губы, и Стах всегда держался за эту дугу, будто на крючке висел над пропастью.

Но вот он – погасший, потухший, пустой, серый какой-то, как легкий пепел над могилами, даже не рыжий уже вовсе, а выстиранный, рассыпающийся нитками, осколками, гранями и лепестками перезрелой твири, и вместе с ним крошится мир Рубина, потому что такого быть не может. Это Стах ходит серьезный, хоть в гроб клади, а Гриф – нет, Гриф нет…

И просто чтобы не видеть уже эту пустую шкуру вместо живого, Стах кладет на комод сверток с едой и крепко обхватывает Филина руками, вжимая мелковатого друга куда-то в плечо. Так его не видно, а на ощупь он все равно теплый, и сердце стучит, выдавая, что он еще здесь.
Он не знает, что полагается тут говорить, но наверное, можно не говорить ничего.

И кажется ему, полу-степняку, полу-горожанину, то ли менху, то ли доктору серьезному, гребаному пограничнику без места в мире, что можно вот так, руками, объятиями, удержать на границе, не пустить внутрь злую степную тьму, которая языком слизала его мать, черными метастазами выжрав дыру в сердце самого Гришки. И может быть, в самом деле можно. Может, хватит внутри Рубина жизни, которую он все ищет, кому бы так отдать, чтобы больше было смысла.

Они стоят, Рубин смотрит на стенку. По стене ползет муха, которой нет дела до всяких глупостей. По стене ползет плесень, которой нет дела даже до мухи, и все это довольно занимательно, когда время вокруг останавливается и живет только муха. 

- Гриш, - спрашивает потом он. Потом, но еще не отпуская Филина. Захочет – уйдет сам, почувствовав под ногами твердь вместо жуткой дряблой сердитой пустоты. – Гриш, а ты чего не сказал еще никому?

Соседи вон праздновать собрались. У нее же день рождения сегодня, вспоминает Рубин. Вот так ровненько и прожила. Пришла и ушла.

- Ты сказал бы, помогли.

Сидит тут один.

И это откалывает еще одну плиточку от Рубиновского мира, потому что Гриф даже на собственные похороны позвал бы весь город, а тут-то что такое.
Что ты такое? – хочется спросить.

+2

5

вообще-то грифа иногда злит, что рубин постоянно молчит. с ним разговаривать, как об стенку горох. кидаешь слова горстями, а они только тык-тык-тык по крашеному кирпичу и на пол в пыль, что собирается по углам. но сейчас от этой тишины если не хорошо кому ж хорошо с мертвой матерью в соседней комнате, то хотя бы не так тошно.

стах подходит, обнимает, обхватывает необъятными ручищами - точно как степь в ночи. гриф в степи больше дней провёл, чем дома - пусть и не понимает её, но знает повадки. он сейчас очень на неё похож.

с ней можно говорить или молчать. можно выть, когда совсем уже невмоготу и вся эта боль против воли выблевывается вместе с паленым твирином. она это всё терпит молча и любым принимает - только подбрасывает искры над костром, а потом аккуратно голубит горизонт светлым, плавно выводя из транса.

гриф так и стоит, уткнувшись носом в чужое плечо, пока на пыльной ткани расползаются пятна из соплей, беззвучных слёз и запекшийся крови из носа. лбом вжимается крепче - ему даже руки не поднять. ну нет у него сил. всё. выпотрошили его.

- лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой, - всё-таки наконец раз глухо всхлипнув, отвечает в плечо гриф, случайно зажевывая ткань искусанными губами. - я сказал - мне не поверили. - усмешка выходит горькая, по голосу почти жалуется. - она, вон, пирог испекла. принесёт праздновать.

именно в этот момент в дверь опять кто-то стучится. гриф под чужую руку подныривает неловко и на пьяных ногах делает пару шагов до выхода. пока идёт, обеими руками утирает лицо, словно к горхону спустился, черпнул в горсти воды и умылся. ощущение ровно такое же - лицо стягивает липкостью и даже на виски давить начинает - вода у них всегда была плохая.

- гриша, - соседка снизу с мужем улыбаются. в руках цветы с их собственной маленькой грядки и конфеты в холщовом расшитым своими руками мешке. - мама дома?
- уже нет. - отвечает глухо, холодея от собственных слов и вцепившись в дверь рукой.
- я ж говорила тебе, - соседка мужа толкает локтём в грудь, смотрит на него осуждающе - явно они только что о чём-то спорили. - а я ему говорила, что она в магазин шла! точно вот видела прямехонько с полчаса назад. она прямо под окнами у нас - шасть - и в арку. всегда такая тихая. я ей "привет", а та молчит, не слышит. - она энергично пихает грифу в руки гостинцы. - ну, передай тогда ей, ладно?
- когда-нибудь - обязательно. - на автомате выдает. из-за этой клоунады чертовски мерзко, но как-то по-другому не можется.
- мы к ней зайдём ещё.
- все там будем.

гриф медленно, с какой-то неестественной тяжестью закрывает замок - как будто он резко весь заржавел и стал очень тугим. когда справляется, так и смотрит на стаха, держась за ручку, а спиной привалившись к двери.

- даже я её часто путал издали - ходят вечно в своём рабочем, как муравьи... отец допился уже до синих чертей. ну, или рыжих, - он поднимает взгляд к своим волосам и невесело усмехается. - я исидору сказал. он же... был у нас в последнее время. - гриф губы зажевывает и смотрит на стоптанные калоши друга. - я не знаю, что делать, стас. - пауза. - что мне... - договорить не получается даже мысленно. там много невеселых слов. похороны. поминки. обряды какие-то. - вот сейчас прямо?

Отредактировано Bad Grief (2022-07-27 23:11:01)

+1

6

Стасу отлично слышно, о чем говорят в коридоре. Понятнее не становится. Становится только жутче и холоднее. Но об этом он может поговорить и подумать потом, не здесь, не сейчас. Не когда Гришка стоит перед ним, трясется, губы жует, и глаза у него такие жалкие и беспомощные, как будто их пришили от какого-то пацана другого, даже не по соседству, а из тех… нормальных? Благополучных? Городских? Тех.

Все неправильно, неправильно, это Стаху полагается накручивать себя, а Грифу – сиять начищенным пятаком, и его «все хуйня!» должна ломать стены и сносить преграды. Но нет ее, всехуйни, а есть только вязкое горе и непоправимость и неправильность и растерянный Стах.

Который вдруг понимает, что он-то, он-то как раз знает, что делать. Есть труп – так Стах с трупами обращается ловчее, чем с людьми. И если как-нибудь так извернуться и не думать, что это – тетьАнжела, если оставить это тело просто телом, все будет понятно. И есть еще это вот сопливое застывшее выпавшее из реальности отдаленно напоминающее Грифа. И тут тоже все понятно, потому что это если не шок, то что-то очень близкое, и что делать с этим, Рубин тоже прекрасно знает…

- Ничего прямо сейчас не надо, - отвечает он. – Ты, - говорит, - Гриша, все правильно сделал, и больше ничего пока не надо. Дай ей отдохнуть, и себе тоже. Все правильно. Все нормально. Дела, - говорит, - говно, но все идет как должно. Сечешь?

Не сечет. А и ладно. Взять его за руку, за какую-то тряпичную безвольную ладонь, да и повести к стулу.

- Мы, Гришка, все сделаем как надо, лады? - Ты не один ты не один тынеодин тынеодин тынеодинтынеодинтынеодинтынне....

Гречишный мед в глазах встречается с этим пустым, грозовым на лице Филина, ищет, всматривается.

- Ты вот посиди тут, да?

Он опускается на одно колено и как-то неловко вытирает Грифу мокрые щеки, руки словно не слушаются. А и оставлять вот так тоже не годится. Кладет на плечо тяжелую руку:

- Давай ты поешь, а потом все сделаем, да?

Потому что невозможно одновременно есть и умирать. А выцветающий на глазах Гриф, кажется, вот-вот рассыпется бурой твирью, оставив на пальцах едкий аромат.

Тянет заглянуть в соседнюю комнату, пощупать пульс, проверить… Да только Гришке щас только вот еще недоверия от лучшего друга не хватает. Это все врачебное, въевшееся в привычки, это все обойдется. Гриф трупов-то навидался, уж отличить смог бы.

А эти… Ну что эти. Гребаный Город, закольцованный ад, где утром – на завод, вечером – с завода, да за бутылочку, и лишь единицы сохранили лицо, имя и душу, да и те такие, что смотреть тошно. Вот ушла еще одна, а кто заметил? Только Гриф. Гриф, который вот-вот истает в такого же кожаного смурного черта, которые по утрам тут водички просят на опохмел.

Так, стоп. Стоп. Еда, кормить, пирог, стоп, Стах, стоп, не теперь.

- Давай, жуй, - хмуро, злясь на себя, командует он, поднося к разбитому грифову рту ларин пирог. Вот и она тоже как будто рядом, помогает. – Жуй, говорю.

+2

7

гриф в своей жизни мертвецов навидался - то утопца, всплывшего на берегу горхона, встретит, то кто-то из шайки оступится, так и не поднявшись по лестнице в небо, то, смеха ради, заглянет на чьи-то похороны. иногда, бывало, если из городских кто кончался, то потом на поминках можно было и выпить, и закусить, и даже тост сказать, напридумывав про преставившегося всякого благообразного. и филину никогда ничего в такие моменты не говорили, даже если родственники, вырвавшись из траурного оцепенения ненадолго, ошалело понимали, что этот парень, что сейчас с ностальгическим смешком рассказывает анекдот из общего прошлого, вообще покойника не знал. филин давно просёк, что им это даже сподручно - он ничего ужасного не говорит, а кто ж на хорошее обижаться будет? такой он был, сякой, благородный, умный, добрый, щедрый, невосполнимая утрата и прочий бред. всё лучше звучит, чем заливающаяся слезами и соплями жёнка или какой-нибудь братсват.

для грифа эта покойники всегда были игрушечными.
а сейчас у него впервые попался настоящий.

он падает на стул. рядом с облупившимися ножками, которые кое-как держатся на десятке ржавых гвоздей, которые филин навбивал как-то, падают букет и конфеты. а ещё взгляд у него падает. аккурат в бездонные колодцы напротив - стах опускается рядом и аккуратными докторскими ладонями проходится по щекам.

сквозь боль и накатившую пустоту, какой даже зимой в степи не бывает, он кое-как чувствует лёгкий пульс благодарности. это как когда бывает одиноко и радуешься даже тому, что в оконное стекло бьется залётная жирная муха. а стас с ним сейчас возится. и вообще - пришёл. не звали, а пришёл - это для него буквально что-то невозможное. сказать бы об этом, но у филина как-то разом все слова кончаются. он лишь на вопросы рубина кивает раз за разом, понимая их смутно, но при этом едва вслушиваясь, да вздрагивает плечами зябко, пригреваясь от чужих слов. бессмысленных по факту, но очень сейчас нужных. гриф бы тишину сейчас не выдержал - заорал.

гриша покорно рот разевает. на языке оседает сладость и тепло уюта чьего-то чужого дома вперемешку с мукой. кое-как проталкивает в сухую глотку кашу из теста и вязкой фруктовой начинки. потом, словно очнувшись, внезапно хватает стаса за запястье, а второй рукой забирает - вырывает - пирог. сворачивается в кокон своеобразный - закидывает ногу на ногу, а локтём упирается в колено. жуёт сосредоточенно и хмуро, смотря в одну точку, как будто этот кусок пирога ему что-то плохое сделал.

- лара готовила? - смотрит на стаса, а тон отстранённый и светский. ему хоть бы что слышать и слушать. лишь бы доказательство чужого присутствия было. - никогда не понимал, как эта алхимия делается. что ты, что бурах, что лара - у вас у всех руки золотые. вы умеете из ничего колдовать. - гриф заталкивает в рот остатки пирога, хотя в горло он вообще не лезет. на стаха смотрит, не мигая и не отрываясь, и вдруг, - скажи, рубин, почему нельзя смерть победить? - и тут же через мгновение - в голове настоящий бардак, как будто у него там всё раскидали, попинали, а половину вынесли, оставив всё в хаосе, - я не вернусь сюда больше. может, продать и уехать к чертям собачьим, как думаешь? на билет хватит.

+1

8

Гриф комочится, и Стах комочится тоже – усаживается прямо на пол около стула, приваливается боком. Смотрит перед собой на нелепо-праздничные руины подарков. Простенький дом-то. Почему-то здесь у всех такие, хоть ты Ольгимский, хоть последний заводчанин. Бархата больше, а плесень та же. Почему?

Гриф вдруг со щелчком практически включается. И сразу начинает пороть чушь.

- Ты тоже умеешь, - возмущенно отвечает Стах. Гриф-то не умеет? Гриф-то, яркий солнечный летний придурок, который самим своим существованием держит на плечах, кажется, половину гниющего города?

«- Ну и че я умею?» – спрашивает в голове воображаемый Гриф. В общем-то Стаху нет нужды слушать Грифа реального, чтобы понять, что он скажет.

- Ты жить умеешь, дурак. За нас за всех. Как настоящий. Не играть, а жить. И внутри у тебя настоящее, а не набивка.

Больше он сказать особо ничего не успевает, хотя и мог бы. Потому что Гриф говорит такое очевидное и такое ожидаемое, что Рубин только теперь понимает, что внутрене ждал этих слов ровно с того момента, как узнал от Исидора, что тетя Анжела не жилица. Но так боялся, что сам себе запретил даже понимать и осознавать это ожидание. А теперь, когда дождался – понял.

И ответ его внутренний ледяной Рубин тоже уже заготовил. Поднимает взгляд и говорит.

- Езжай, коли хочешь. Ты нигде не пропадешь. – Он даже произносит это таким правильным тоном, подбадривающим. Мол, да, дружище! Лети! Все дороги ложатся под ноги! Живи свою лучшую жизнь! Что ты забыл на этой помойке! Приезжай погостить, хаха.

А в ставших какими-то совершенно огромными глазах мечется отчаянное «А я… Как же я… Я-то как?...». Только рот у Рубина подключен напрямую к мозгу, обходя сердце, а глазам права слова не давали.

А мозгу-то что, мозг давно понял, что останется здесь один. Бурах уже говорил, что отец отправит его в университет. Лара собиралась к отцу. Теперь вот Гриф. Уж Грифу-то что здесь делать, верно? Раз уж Гриф такой живой, как только что болтал Стах, что он забыл на границе Степи и реальности? А что сам Рубин кровью и костями прирос к Городу, что его судьба – жить тут и тут же умереть, отдав себя этой вечно голодной сущности… Ну что – Рубин? Они же не будут сидеть с тобой тут до конца, да, Рубин?

«А умирают люди, Гришка, потому что больше нет сил жить», думает он. «Нечего тут побеждать».

Много лет спустя, когда уйдет Учитель, Стах будет вспоминать этот момент. То же самое будет: острое чувство брошенности, зависти и злобы. Это ведь потом он разберется, что было, поймет, что его, дурака молодого, просто пожалели. Что мог Бурах-старший отправить на разведку его, любимого ученика, и выжить, и спасти всех, и рассказать – а не стал, и выбор его поставил одну жизнь над многими. А сначала будет то же самое: «А куда ты ушел… без меня?»

Но это все внутри. Не выпускать же наружу глупое предположение, что кому-то Стах нужен настолько, чтобы остаться.

Отредактировано Stanislav Rubin (2022-07-29 15:04:32)

+2

9

подбадривающий стах - это какой-то сюр. как будто горхон течёт по небу, а облака стекли в русло реки и теперь пушатся, неторопливо ползут, задевая собой низкие и широкие рёбра мостов. как будто кто-то реально на полном серьёзе построил воздушный замок, а к нему - лестницу, чтобы удобно было забираться. и сидят там люди, бед не знают.

когда через какой-то год тут вырастет многогранник, гриф вспомнит об этом дне; не по себе будет до тяжелого твиринового запоя и очень бессвязных историй, в которые никто - как обычно - не поверит

- не умею я жить, - он со смешком кладёт ладонь на лысину стаха. туда-сюда - короткие волосы царапают линию жизни. чуть-чуть щекотно. а пальцы всё же дрожат. гриф руку убирает и начинает жевать заусенец. - разве ж это, - нервной рукой с кровящим пальцем обводит рукой коридор со стулом и привалившейся к углу сломанной вешалкой. - жизнь? ничего из меня толкового не выйдет, как все и говорят. ты же знаешь, что они кумекают. что в батьку пойду. сопьюсь. бабьи сплетни хуже плетки — секут не жалеючи. хотя, может, верно секут. я эту дорожку отлично для себя вижу - она не сложная, прямая. ну а что? на бойни я пойду что ли горбатиться? или, может, учёным стану, как ты с бурахом? разве что по счастливой случайности сверну прямехонько на кладбище.

гриф усмехается и машет рукой на всё. на город этот блядский, на себя и на возможные возражения стаса.

он брякнул минуту назад, не подумавши, а шестерёнки в мозгу постепенно докручиваются. ему теперь вариант с уездом кажется буквально единственным правильным. там, впереди, если долго по железной дороге стучать копытами поезда, тоже ведь дорога. только туманная. тёмная. вдруг там его ждёт что-то другое? тут-то он свою участь знает отлично, и он с ней смирился. если что, вернется - умереть от цирроза или заточки в печени он всегда успеет.

- правда так думаешь? - отвечает тихо, задумчиво и с неожиданной теплой надеждой в голосе, рисуя себе перспективы. город. большой, столичный, где он никого не знает, но, что ещё лучше, никто не знает его. чистый лист, на котором малюй, что хочешь. а вдруг получится... вот это всё тёмное, что у него здесь было, перечеркнуть? гриф рисовать не умеет. гриф вообще мало что умеет. но вдруг, как в школе говорили, что, если постараться, то вроде как и можно? - спасибо тебе, брат. - гриф продолжает глуховато и треплет чужую шею коротким  аккуратным жестом. - колотись, бейся, а всё надейся. а в меня никто не верит. ну, если не считать, что я закончу в сточной канаве. - он улыбается. - думал, скажешь что-то в духе, что знать свой шесток надо, не рыпаться. а ты вот в меня веришь.

Отредактировано Bad Grief (2022-07-29 20:59:23)

+1

10

- Гриш... - по шее вниз ползут мириады колючих горячих мурашек, да таких, что дыхание перехватывает, и Стах почти рад, что Гриф наконец убирает свою дурацкую руку, потому что он очень не любит не понимать. А сейчас именно что не понимает. - Гриш, если кто и сможет уехать - то это ты.

Говорит - и понимает, что сказал правду. Неприятную такую правдивую правду. Больнее всего, когда твою мечту исполняет другой, для которого это даже не мечта, а так, очередной кусок жизненного пути. Но Стах скажет и сделает все, лишь бы больше не видеть, как гаснет в Филине огонек. Вот таким - вновь потеплевшим, почти искрящим - он понятнее.

Он хлопает друга по колену и встает, полностью взяв себя в руки. Гриф еще здесь, еще не уехал, еще не факт, что вообще куда-то уедет, но Стах уже принялся мысленно разрывать это дурацкое детское "мы с Грифом" на две отдельные судьбы. Кажется, что все будет так, как идет, вечно, только пока не задумываешься. Сам факт того, что гроза окрестных дворов и мальчик-с-книгами вообще подружились, был удивителен. Удивительнее было только наличие в их компании хорошей девочки Лары и наследного принца Артемки. Впрочем, если так посмотреть, удивительнее всех тут был именно разбойник-Гриф...

- Ты как? В порядке? Пошли со мной тогда. - Он встает и хлопает Грифа по плечу.

Драма там или не драма, а мамку грифову хоронить надо.

Кладбище - прямо за околицей, пройди по-живому гудящие заводские корпуса, в которых вершится некое таинство, недоступное прочим кастам - и вот она, ограда. У Стаха тут сложнопознаваемые связи, подробности которых живо привели бы его на костер - но коли решил стать в Городе патанатомом, то это можно считать профессиональным риском. Взамен же своих услуг гробовщики получают бесплатного врача. Это полезно, коли живешь на восточной окраине. Так что при его появлении из сторожки высовывается один из работяг, шепчется с Рубиным, сочувственно косится на Грифа и скачет куда-то в город.

- Ты иди домой. Там придут, подготовят ее... Обмоют, там, что там еще надо. А я тут посмотрю, чтоб могилу выкопали. Захвати бутылку потом.

Действия - это приятно. Действия - это когда можно не думать. Можно просто сесть на ближайшую могилу, дождаться рабочих и смотреть куда-то в их сторону немигающим взглядом, думая о своем. И отчего-то так хочется оную бутылку употребить внутрь, слиться с безликой толпой, накинуть эдакую вот куртку вместо щегольского пальтеца - да и жить безымянно и бессловесно. Может, тогда отпустит острая зависть к по-настоящему живым, к тем, кого не забрала себе Степь, к тем, кого не окутал тонкими стальными щупальцами проклятый Уклад. Как так выходит, что даже Тёма свободнее него?

В одном Гриф прав, тут жизни нет. И рациональная часть Рубина радуется за друга, как может.

+2

11

от стаховых слов тепло. аккурат также, как от лариного только что зажёванного и проглоченного пирога, вкус которого гриф всё ещё чувствует, когда проводит по зубам языком и причмокивает губами. также тепло бывает от сладкого чая, который заваривает старший бурах. также тепло бывает, когда в ноябрьской степи провожаешь осень и греешь руки над костром, а глотку обжигает твириновая горечь.

гриф хочет с собой стаха позвать. знает, что друг не согласится, а всё равно хочет. тот его выпроваживает с несвойственным ему энтузиазмом, сулит перспективы, но как насчёт себя? грифу денег на второй билет хватит. ему не жалко - лишь бы взял. он знает, что рубину может свезти там, за горизонтом железных дорог, даже больше, чем ему. что здесь? незавидная судьба самоучки-лекаря. а там бы он выучиться мог. у него бы мозгов хватило бесплатно прогрызться в университетские лекционные залы. и тогда бы он ходил по важным столичным гостиницам, изучал бы какую-нибудь ересь, типа, может, природы жизни и смерти. отъелся бы наконец. может волосы бы выросли. гриф хмыкает коротко. тут же его ждут только хмурые взгляды исподлобья дикарей-степняков, да городских пропойц, которые, даже если бы благодарить умели, всё равно не наскребли бы и горсти мелочи. разве что скорлупки от орехов да поллимона.

гриша сказать всё это хочет, но стах как-то резко вскакивает, спрашивает нормально ли с ним всё он отрицательно качает головой и тут же тянет за собой на кладбище. филин смиренно спускается за другом по вытопатнной стёртой лестнице, не озаботившись тем, чтобы закрыть дверь. позволяет вести себя за рукав драной пожёванной куртки и думает, что всё оно к лучшему. ещё успеется поговорить со стахом - у него всё равно сейчас нет никаких сил выслушивать его возражения, а дел, тем временем, по горло.

по пути он встречает парочку хорошо знакомых и смутно знакомых лиц гриф уже сам верит в слух, что, как про него наслышан весь город, так и он точно также каждую крысу здесь знает в лицо. одни лица кивают и уходят. другие недружелюбно провожают взглядами исподлобья. третьи сердечно поздравляют, желают его мамке счастья, здоровья и долгих лет жизни. гриф сначала храбрится и стоически кивает, даже жмёт сердечно руки. скалится. улыбается. потом это переходит в глухое и раздражительное сами ей скажите как-нибудь. он смотрит на стаха как-то странно - то ли с огоньком во взгляде, то ли с проблеском глухого отчаянья. эти слова, как будто издевательские, хочется в глотки им всем затолкать или хотя бы просто вручить в руки назад по-доброму, чтоб приберегли себе до лучших времен - ей они уже не пригодятся.

на кладбище тихие перешептывания твири и стаха с могильщиками из мясников. гриф наблюдает, не вслушиваясь. только курит быстро и жадно, чтобы до обжигающего глотку и лёгкие дыма. одна. вторая. под ним вырастает небольшой склад бычков. на третьем к нему возвращается стас и велит идти домой да захватить бутылку.

- сказано - сделано, - говорит, а вместо этого идёт в управу и заявляет, что хочет продать дом. оно всё небыстро, конечно, но хотя бы на сутки скорее, чем если бы промедлил. мать на него ещё за пару месяцев до этого дом оформила. может, увидела что-то в мутных горхонских водах или твирь ей нашептала - от неё в голове дурман тяжёлый, мысли невесёлые.

в дом возвращается, а там буквально светский раут - кого только нет. главное, что бурах старший и пара степных молодчиков. он как-то гришу всем собой отстраняет от той комнаты, оттесняет, буквально выдавливает. говорит, делает, распоряжается - как у себя дома. а филин только и рад - не его уже это место, чужое, сердцем так чувствуется. в голове всё крутится переезд этот проклятый. кажется, что как только он вырвется из этого замшелого пыльного города, похожего на одинокое перекати-поле в степи, так сразу всё в душе уляжется по местам.

так как со смертью гришиной мамки всё ещё давно было ясно от этой такой смиренной ясности в чужих глазах рот сводит, а горло словно кольцом обхватывает чья-то рука, хоронить обещают уже завтра. у них вообще всё в городе просто - покойников закидывают на кладбище, как уголь в топку. и траура по ним столько же.

гриф выгребает из ящиков те немногие ценности, что у него были, идёт в ближайшую лавку и меняет всё это на бутылку твирина. продавец, кажется, в приятном шоке, что так удачно сторговался, а филину вот всё равно. он даже деньги не пересчитал, когда брал сдачу. ещё не успевает проложить маршрут до дома рубина лару видеть не хочется - слишком много надо храбриться, а бурах сам его найдет, когда будет свободен, как тот сам на него наталкивается, вынырнув из переулка.

- ну что, с кладбища? ты - счастливчик, стах, обычно оттуда не возвращаются. - говорит почти также, как старый гриф. только жизни в словах мало - как будто их произносит неумелый актёр, который только-только заучил реплики. трясёт бутылкой перед лицом друга. - пойдем в степь? не могу я там находиться, хоть убей - я до утра с ней в одной квартире не выдержу. хочу, знаешь, так, чтобы забыть, что это вообще всё случилось.

Отредактировано Bad Grief (2022-07-31 00:59:41)

+1

12

В Степь. Стах и так там, почитай, живет. Ночует и днюет, беседует с травами, и те смирно качают ему цветущими макушками. Горхон встречает его, как родного, и земля гудит под ногами, узнавая шаг. Степь его принимает – в отличие от иных степняков. Что, говорят, ходишь тут, тэнэг. Убирайся. Не место тебе тут. И смотрят - исподлобья так.

Стах не спорит – куда ему, мальчишке, спорить со здоровенными мужиками? Иногда уходит – чтобы спросить у Учителя, отчего так. Иногда просто сворачивает за ближний холм, и Степь растворяет его в своих объятиях, укутывает маревом, затягивает дымкой. Он Степью поцелован и с ней же обручен, но Укладу нет дела до желаний самой Степи, пусть и говорят они обратное.

Таковы не все. Некоторые по непонятным причинам ему рады.

Учитель рассказывает про правила и обряды, и Стах внимательно слушает, с почтением и интересом – и не верит. Он слышал Степь, и Степь говорила ему иное. К Учителю претензий нет – Учитель, наверное, и сам знает, как обстоят дела. А Уклад… Ну что Уклад. В Термитнике нет Степи, есть только люди, какие уж ни на есть. Стах знает. В Термитнике он тоже днюет и ночует.

Стах не верит в их пляски и суеверия, но знает их и умеет использовать. Смирился. Возможно, когда-нибудь смирится и с тем, что Степь шепчет ему, а возглавит всю эту зыбкую многоглавую конструкцию у, над и под Горхоном – Артемий. Возможно.

А Стах если где и свой, так в том самом Термитнике. Да у Лары. Да вот… с Грифом. Был.

- Я с кладбища возвращался не раз, - негромко бубнит себе под нос Стах, даже не бравируя. Знает, что Гриф сейчас нахмутрится – не нравятся ему небось могильные Стаховы делишки. И чтобы перебить ему хмурку, кивает: - Степь так Степь. Пошли.

Они вновь идут той же самой дорожкой: заводские корпуса удивленно гудят, мол, чего бегаете туда-сюда? Стелется в ноги тропинка, приветствует их старик-камень, мудрая глыбина, и тропинка вьется дальше, мимо могил в великое травяное ничего.

Когда Город исчезает за спиной, Стах спрашивает:

- Ты когда маленький был, представлял себе, что там, дальше? Я все старался повыше на валуны залезть. Думал, видно будет.

Теперь Рубин вымахал под два метра, а что впереди – все равно не видит. Только трава стоит по колено да трогает мягкой лапкой по лицу аромат цветущей плети.

Когда тени трав ложатся на землю, Стах с лаконичным «я ща» уходит куда-то за горизонт и минут через сорок возвращается с охапкой дров. Как он находит ближайшее стойбище, он и сам не знает – просто находит. На что выменивает драгоценные в чистом поле дрова, остается его секретом.  Горхон сонно плещет в низкий берег совсем рядом: степных пожаров Стах не видел и всей душой надеется никогда не увидеть, потому костер разжигает всегда только у реки. В конце концов, у него нет Невесты, чтобы договориться со стихией. И только устроившись у костра, уже в потемках, он протягивает руку за Гришкиной бутылкой. Собирались же пить.

Делает глоток, давится – ядрёное! Да и Стах где успел бы привыкнуть? За учебой не до пьянок. Так, иногда…

Продышавшись, делает еще глоток. Изнутри греет злое спиртовое тепло. Или это душа болит? Смотрит на Грифа в отблесках костра.

- Легче? – говорит.

Сам знает, что легче. Степь – она вот такая. Сколько раз сам убегал сюда. Если б Гриф не предложил, и сегодня бы тоже убежал штопать стеблями савьюра прореху в груди.

- Не будешь там скучать вот по такому?  - говорит.

Насколько проще говорить об отъезде, подменяя себя – Степью.

+2

13

Брусчатска сменяется растрескавшейся от солнца голодной землёй, что пружинит под дырявыми ботинками. Мелкие камушки, колющие тонкую прохудившуюся подошву, поторапливают. Травы то стегут по ногам, то обвивают лодыжки - и не пускают, и держат. Такие они, переменчивые и своенравные.

- Проще девке под юбку залезть, чем это всё понять, - Гриф широко взмахивает рукой и, ругнувшись, в очередной раз наклоняется, чтобы выпутать ногу. -  Однако ж по Степи идётся легче, чем по Городу. И дышится тоже - мне это густое марево милее почему-то всегда было. Может, вы с Бурахом приучили. - Он замолкает на мгновение и чувствует, как слова вскипают внутри одно за другим. Жгучие такие и острые. Не исповедь, конечно, но котелок на огне с едва приоткрытой крышкой. - А там что? Быки, естественно. Целое море чёрных рогов. Бесконечное стадо. Я думал, что они с Боен все туда уходят, потому что где ж они в городе бы все поместились? Дурак я был, маленький. - Хмыкает. - Ещё больший, чем сейчас. У нас дома не было мяса, чтобы сложить два и два.

Гриф падает у берега рядом с чёрным провалом кострища - ожог на коже Степи такой же, как у него на руках, истыканных десятком потушенных о них хабариков. Горхон тихонько наползает на мягкий земляной скат, раз за разом стараясь подползти к гришиным ногам и кусить за мыски. Тот слушает, что ему говорят мутные воды ничего хорошего, поджимает губы, уткнувшись взглядом в беспроглядный омут, и меланхолично вертит в пальцах зеленоватое стекло. Стах же уходит, что-то пробормотав так неразборчиво, будто на степняцком наречии. Филин буквально через мгновение оборачивается - друга как будто здесь и не было. Загадка века, как этот каланча умудряется так растворяться в степном пространстве.

Когда тот возвращается, закатывающееся сонное солнце уже почти перестало золотить грифовы волосы. Они взглядами встречаются, а Филин только ломаной кривой гнёт губы, обожённые початым в одиночестве твирином, - благодарен, что друг дал ему эту целительную паузу наедине с собой. В полной тишине Стах разжигает костёр, а Гриша трёт красные глаза пыльным кулаком.

- Ага. Ровно на 22 грамма. - Гриф скалится костру, а потом - блестящим стеклянным бутылочьим бокам, когда видит, как Стах раз за разом морщится, но всё равно пьёт с видом великого мученика. А после крепко задумывается.

Гриша глядит на языки пламени, на нервные всполохи горящего от их костра Горхона, на непроглядную черноту вокруг. Голову поднимает - там звёзды смотрят на них с холодным прищуром однакож всё же смотрят. Прислушивается - кузнечики настойчиво что-то рассказывают, пытаясь перебить заупокойные причитания трав.

- Буду конечно, мать его, - признается с настоящим рабоче-крестьянским задором, а следом - растерянно и ошалело смотрит на Рубина. - Я вообще-то и не думал, что этого всего там нет. - Об одном, однако ж, подумал. - Поедешь со мной?

Отредактировано Bad Grief (2022-08-18 00:05:43)

+2

14

Три слова, почему-то всегда три слова. Самое важное всегда укладывается в три слова. «На билет хватит». «Езжай, коли хочешь».

«Поедешь со мной?»

«Я люблю тебя». Самые знаменитые три слова, если подумать, только подтверждают это правило.

Стах опускает глаза. Степь тянется к нему былинкой, вопросительно качает головой. Небо не падает на землю, реки крови не выходят из берегов, даже ветер не меняет звучания. Выражения лица Гришки он не видит: специально не смотрит, чтобы не увидеть в глазах смешинки или легкомыслия. Чтобы не узнать, что он спросил просто так, к слову. «Поедешь? Нет? А и черт с тобою».

А еще хуже – если окажется, что он всерьез. Что он ждет ответа, вглядываясь в него так, как иногда смотрел, когда Стах ощущал, что его видят насквозь и еще глубже, до самого донышка души. Так умел смотреть только Гриф, и сейчас Рубин такого взгляда просто-напросто боится. Знает: не вынесет.

Нет, небо на землю не падает. А вот внутри Рубин идет трещинками-кракелюром, не рассыпается, но и глянец уже не наведешь. Потому что… Потому что теперь, глядя вслед уносящему лучшего друга поезду, Стас даже не сможет его винить. Сам ведь отказался. Звали ведь. Какой с других-то спрос…

- Я не могу, - отвечает он, отводя взгляд. Степь, на удивление, сейчас тоже злит: слишком ровная, слишком монотонная, глаз задержать не на чем. Соскальзывают глаза, хотят встретить чужой взгляд. – Я же нужен Учителю... Если Тёма уедет, останутся одни бестолочи, Учитель все время это повторяет…

Перед внутренним взором мелькают какие-то хаотические картинки: блестящие чистые коридоры, уходящие в бесконечность, белый халат, аудитории, полные народу – Стах почему-то всегда представлял их полукруглыми, амфитеатром уходящими ввысь, - и он сам стоит у доски и рассказывает что-то такое интересное, и тут в дверь вбегают: «профессор Рубин, срочно нужна ваша помощь», и он выбегает прочь, бросив указку, и его уже ждут все эти медсестры со стерильными инструментами и растворами, о которых он только читал в редких книжках, которые ему перепадали…

И столица, зеленая, весенняя, умытая дождями, хрусткая, новая, вся для него и для Грифа.

- Как я брошу Учителя? Он…

«Он для меня как отец», - хочет сказать Стах, но это как-то кощунственно, поэтому он выворачивается:

- Он так много сделал для меня. Я не могу, Гриф.

«Ты мог бы, но отказался сам», - ползут по позвоночнику влажные корни вины.

- Да ничего, - Стах вновь тянется за бутылкой, содержимое которой, кажется, твердо вознамерилось совершить чудо и обратиться в воду, судя по полному отсутствию пьянящего эффекта. – Ты и без меня не пропадешь. Вон ты какой.

«Какой», Стах почему-то предпочитает не уточнять. Кажется ему, что можно и глупость какую сказать.

Вместо слов он хлопает друга по спине и безвольно сползает рукой по его хребту наземь.

+2

15

Их негромкие слова стелются по Степи, врастают в неё корнями - Гриф уверен, что где-то там спешно пробились новые твириновые росточки. Савьюр, сечь, бурая, красная, черная твирь - уже даже он начинает разбираться в травах, якшаясь с этими лекарями. Если бы его попросили описать коротко и ёмко речь Стаха, сравнив её с растением, он бы точно ответил - плеть. Болючая, как расковырянная грязным ногтём только начавшая заживать короста.

Предсказуемая, как степной пейзаж.

Гриф усмехается невесело. Раз за разом взглядом стреляет в чужой висок. Знал же, что так всё и будет - всяк знает, где его сапог жмет. Мог бы даже не спрашивать - просто попросить Рубина рот открывать молча, а сам бы почревовещал за него. Однако ж всё равно это бесит. Зябко передергивает плечами, иссечёнными этими вот невидимыми розгами-плетьми, гасит всполох искр во взгляде - отворачивается от костра. Уже демонстративно впирается немигающим взглядом в друга, чтобы этот умник не делал вид, что его не существует. Он, черт возьми, не абзац в параграфе, который можно пробормотать и извиниться, что плохо выучил.

- Не можешь - это как? Я что-то не вижу цепей и кандалов, Стах, ты уж прости.

Гриф обычно такие вот стасовы пассажи просто смиренно терпел. Не понимал, смотрел песьими глазами, но терпел. Правда ведь верил, что дефектный - что закон ему не указ, что можно срезать не только путь, если что мешает, что у него на всё взгляд поломанный, из растрескавшегося на миллиард осколков зазеркалья. Что ему из его неотвратимых, но пока ещё иллюзорных, петли на шее и тюремной робы, которые всегда ближе к телу, как-то действительно всё искаженно кажется - мутно, пьяно, порочно, не так, как правильно и надо. Но он понимает вдруг, что у Стаха тоже есть своя петля, а он выслуживается и сам выпинывает табурет из-под ног, чтобы палачи сказали господки, какой умничка, сделал нам легче.

- Что он для тебя сделал? Учиться отправил? Место нагретое предложил?

Филин на мгновение кидает нервный взгляд в Степь и на пропасть неба. Как его ещё молния не прошибла от такого кощунства? Он буквально неписаные горхоновские заповеди нарушает одну за другой - роптает на местного бога и попирает святыни. 

Гриф никогда бы не подумал, что путь в бездну - это всего лишь слова. Однако ж остановиться не может. Шагает широко и уверенно, пока твириновые пары вперемешку с дыханием застревают в глотке, когда земля в очередной раз уходит из под ног. В голосе что-то острое, колюще-режущее, больное. Не его это методы - рвать жилы и кричать до хрипоты в уши глухому. Но кто ещё скажет, если не он? И когда, если не сейчас?

- Ты знаешь, как всё будет. - Он опять смотрит на друга. Вскакивает, обходит спереди, встаёт на одно колено и встряхивает грубо, схватив за плечи. - Тебя санитаркой оставили. - По ощущениям как будто плюет в чужое лицо в душ, Гриф, в душу. - Сто-ро-жем. Пока Бурах будет покорять столицы, земля ему пухом и лёгкого пути. Всё, что тебе сделали - билет на кладбище. - Скалится, пробежавшись по лицу Стаса липким взглядом и вперившись в чужие зрачки. - Думал, я дурачок какой? Я знаю, что ты туда не мёртвым припарки ходишь делать.

Отредактировано Bad Grief (2022-08-20 23:09:55)

+2

16

- Да ты не понимаешь! - Стах вспыхивает мгновенно легкой степной травою, но это еще не ярость, а только пламенное желание объяснить, доказать, показать. Знает, что Филин не пытается задеть чисто ради того, чтобы обидеть.

Хрупкие пальцы накрывают ладонь Грифа на плече, вцепляются, как утопающий хватается за протянутую руку, и Рубин подается вперед, подыскивает слова, кусая губы.

– Учитель, он… Ну… Просто… Тут…

В общем-то Стах прекрасно знает, что тут сказать. Думал не раз и не два, оставаясь наедине с собой, после того, как узнал, что сына Исидор отправляет прочь из Города.

«Тёма уедет в столицу и не вернется. Кто ж вернется из столицы, ну в самом деле? А из оставшихся – кто, Гриф, ну кто кроме меня? И Учителю придется признать следующим менху меня, пусть я и не его сын, а просто безродный уличный пёс, а Тема пусть утрется!..»

Такое сказать – как? Бурах-младший все еще друг и ему, и Грифу, хоть Стаховы дружеские чувства подвергаются все большим и большим ударам. Рубину очень хочется верить, что если дойдет до выбора, Гриф встанет на его сторону, но тут разве ж можно быть уверенным? И он боится, боится сказать правду - чтобы не пришлось потом мямлить извинения и прятать глаза и говорить, что вовсе и не думал украсть у друга ему по праву положенное.

Думал ведь.

- Гриш, ну как я еще пойму, как работает человеческое тело, если Устав этот ебаный меня на выстрел не подпустит ни к мертвым, ни к живым, пока я не менху? Что мне еще остается? Ну не родился я Бурахом! – Он уже почти шепчет, слова рвутся наружу – слишком долго он молчал, носил все в себе. Они оба будто намеренно замалчивали эту тему: Гриф разумно не лез, Стаха все как будто устраивало. И теперь разом побледневший Рубин очень хочет выговориться, и так, чтобы Гриф понял. Впивается горящими янтарными глазами в самую душу друга, чтобы просто переложить туда, в него, все, что чувствует сам.

- Я же не по дурости все это делаю, Гриш, просто ну как тут иначе – с Уставом? А уеду с тобой, ну кем я буду? Знахарем степным? Я же умею только морды латать да твирь настаивать, куда мне в столицу? А тут…

Он стискивает руку друга на своем плече, отводит взгляд и все-таки говорит с неохотой и стыдом:

- А вдруг Тёма решит не возвращаться?

«А вдруг Учитель наконец заметит, что кроме сына у него есть еще другие ученики?»

«А вдруг у меня появится отец, которого я никогда не знал?»

В памяти всплывает строгий взгляд, недовольно поджатые губы. Снова не то, снова не так. Снова не понял, не доучил, не додумал, Рубин. А впрочем, и зачем тебе…

Из их четверки Рубин всегда ощущал себя самым никчемным, самым ленивым, безынициативным. Никчемным.

- Ты прости, Гриш…

Как Гриф знает, что ждет его тюрьма или нож в подворотне, так Рубин уже видит этот костер да пляшущих вокруг степняков. Только вот ведет к нему не тропка, а рельсы. Не свернуть, не сбежать.

+2

17

У Рубина изо рта липкая каша из слов. Пузыри вязкой слюны - не более. Гриф иногда, а в такие моменты особенно, вообще не понимает - ну как, черт возьми, жизнь их умудрилась связать? Потому что это ж какая-то вавилонщина сплошная - то, что Стас мелет, для Гриши не только не аргументы - скорее даже наоборот. И Филин чувствует, что ржавым шилом все эти слова из Рубина выковыривает, что тот молчал бы себе спокойнехонько, преисполненный своей ебучей поруганной неоценённой никем святостью; понимает, что в грудине острым ковыряться - вообще-то больно плавали - знаем, но у него все предохранители слетают - сколько ещё таких разговоров у них будет?

Нисколько, ведь он свалит, а Стах останется.
Точно останется - у него во взгляде едва ли не страх, когда Гриф просто предлагает переехать, а ещё решимость железобетонная - из таких конструкций строят фундаменты, которые стоят потом тысячи лет.

- Так и нахуй твоих степняков. И менху туда же в придачу, - плюется словами, раздражаясь от этой мутной пелены в чужих глазах. Руки Стаха холодные и хваткие, как у окоченевшего покойника. Никогда ещё Степь не казалась такой безмолвно настороженной. - И останется тебе уехать, Стах. Уехать и пойти учиться, чтобы не настойки варить, как какой-то вшивый самогонщик, а, ну, там, - Гриф раздражённо взмахивает руками, пытаясь подобрать слова, - скальпелями, там, работать, хуй знает, всякими там вашими учеными штуками!

Он в паузу возмущённо заталкивает в лёгкие воздух. Хмурится, плечи каменные, а кулаки чешутся, как будто в крапиву их сунул как следует. Как об стенку горох. Грифу обычно так-то плевать, что о нём думают, что говорят, что вокруг происходит. Живётся как-то - и ладно. Поэтому его сейчас так раздражает абсолютная беспомощность, когда он бесполезно пытается втолкать этому учёному лбу такие очевидные истины. Убил бы, да жалко - с младых ногтей якшаются.

- А если Бурах решит там остаться - ты вернешься. - Грифу про это говорить не то чтобы очень приятно, но он уже новость об отъезде Артёма пережил. И пережил, кажется, спокойнее всех из их троицы. - В конце концов, что ты будешь делать, если он всё-таки явится? - Улыбается ядовито, ухо ведёт к плечу, заглядывая в глаза. -   Ты умные книжки читал? Читал. Понимаешь, что нельзя просто так больное сделать здоровым. Нельзя на чудо надеяться. А ты надеешься. Чисто на авось. Ты ещё хуже меня, твою мать.

Отредактировано Bad Grief (2022-08-20 23:49:22)

+2

18

Гриф все болтает, болтает, опутывает глупыми своими словами, и Стах уже сам чувствует, как стекленеет взгляд и застывает челюсть. Как на морозе - пытаешься поговорить, а не выходит, мысли текут быстрее, чем шевелятся мышцы. Он такие глупости говорит, что хочется просто заорать, пихнуть его в грудь обеими руками да убежать куда-нибудь. Подальше так, чтобы в боку закололо. Свалиться в травы и лежать, пока не полегчает.

Но та паутина, которой Гриф его оплетает, не дает и пошевелиться.

И волшебное слово "учиться" гипнотизирует, выбивая умные возражения из головы.

Стаху ведь очень страшно оставаться здесь одному наедине с холодными взглядами одонхе. Очень страшно уезжать в неизвестность, выдирая из сердца Степь. Очень страшно отпускать Грифа и очень страшно не отпускать. Страшно соглашаться с его доводами, потому что они повлекут за собой непоправимое, и страшно отказываться. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы отказаться, чтобы выглядеть таким знающим и понимающим. А Гриф не сдается. И так хочется описать ему всю невозможность того, о чем он, дурак, говорит, чтобы он наконец-то отцепился. Чтобы можно было начать принимать неизбежное.

Наконец он судорожно вздыхает и начинает объяснять заново. Про Учителя, про долг, про менху. Два будущих маячат перед глазами: то, где Стах идет по улицам Города, и Уклад почтительно кланяется ему вслед, и то, где белый халат и яркая операционная. И накладываются на них еще два будущих. На второе - какая-то смутная непонятная канава, в которой он умирает в одиночестве в громаде столицы, а на первое - очень четкий костер. Такие костры, в отличие от канав, он видел не раз.

Умолкает. Видит: ничего до Грифа не доходит. Просто не по ни ма ет. И тогда Стах просто встает, не касаясь друга, и идет к берегу. И дальше, в воду, будто не замечая, как закручивается у ног прохладная по ночи вода. Шагает быстро, не путаясь в одежде, Горхон будто чуть расступается, приветствуя. Так доходит до места, где вода покрывает плечи, а дальше просто делает еще шаг и скрывается под водой. Где-то там, видимо, яма.

Горхон его не утопит. Горхон ему и мать, и отец, лучший друг и верный сторожевой пес. Стах просто раскидывает руки, и толща воды возносит его на поверхность. Распахивает глаза. Небеса, бессолнечные и безлунные, равнодушно смотрят на него. Степь вздыхает. Иди, говорит, коли хочешь. Не бойся. Не противься. Чему быть, того не миновать.

Стаху всегда хотелось просто плыть по течению, да течения всё не те. Может, хоть в этот раз послушаться? Подчиниться чужой воле, искрящей и живой? Может быть, это и правда – шанс?

Может, если получится – это ему на роду и написано?

«А ты?» - спрашивает он у Степи.
«А он?» - отвечает ему Степь.

Пара легких гребков, и ноги вновь нащупывают дно. Глаза нашаривают Грифа.

- Ты, - говорит Стах, и сквозь него говорит Степь, - ты зайди завтра с утра. Утром решим.

Степь вздыхает удовлетворенно. Степи ведомо и прошлое, и будущее, и еще ей ведомо, что нынешнюю ночь два дурачка себе не испортят, а завтра… Завтра будет новый день.

+2

19

Когда Стах начинает говорить, Гриф вдыхает-выдыхает тяжело и нервно. Садится на своё место. Нашаривает у ноги бутылку. Закатывает глаза, наталкиваясь на смеющееся звёздами небо. То жуёт губы, то поджимает их, борясь с желанием уже не просто перебить друга - перекричать и переорать до хрипоты и боли в глотке. Делает глоток за глотком, давясь и морщась от жгучего твирина слов невысказанных и бесполезных. Взгляд намертво втыкается в костёр. Руки вцепляются в стеклянное горло с травяной настойкой - того и гляди переломит, проткнув ладони осколками. Демонстративно допивает последние глотки залпом, всеми силами вслушиваясь в треск сверчков и натруженных пламенем поленьев - лишь бы не этот монотонный заупокойный стахов голос на фоне.

Чувство липкое и омерзительное, как когда случайно встаешь ботинком в собственную блевоту - их монологи заканчиваются, а каждый остается при своём. Гриф может хоть сто пятьдесят аргументов привести, но Рубин его не услышит, даже если он будет орать в самое лицо. Настроение встать и уйти. Филин даже ладони в землю упирает, чтобы подняться. Думает пройтись по Степи, а лучше - нахуй это блядское поле - по железной дороге, считая взглядом шпалы, а после - в Город. Напоследок по паутине улиц, среди аллеи тусклых фонарей, мимо пустых пастей окон. До первого молодчика с пером за поворотом.

Но вместо него встает Рубин.
И идёт в воду.
Прямо так, в одежде, в вонючий мутный Горхон.

- Блядский дурак, - выругивается Гриф, вскакивая на ноги. Сам не может понять, чего в голосе больше - злости или тревоги. Но это так похоже на Стаса - уйти, сбежать, лишь бы только оставаться в своей - впрочем, достаточно безрадостной - реальности.

Гриша за ним, как на поводке каком невидимом - тот шаг, а он за ним следом. Останавливается только тогда, когда понимает, что ботинки у него утопают в иле, а сам он зашёл выше, чем по колено, пока Рубин раскинулся в воде, как ебаная водомерка, и вперился в небо. У него лицо бледной ртутной каплей на чёрной глади, а Гриф, кажется, сейчас превратится в настоящий костёр.

Когда тот выходит, Филин хочет спросить с издёвкой так бы и лежал, пока я не уйду, а вместо этого, схватив за рукав, выволакивает его на берег, как будто Стас не сам добровольно выходит, и бьет его в морду.

- А утром ещё раз получишь, если мозги на место не встанут, - выплевывает и встряхивает рукой со вспыхнувшими болью костяшками.

Отредактировано Bad Grief (2022-08-21 22:53:34)

+2

20

Нижняя часть лица взрывается короткой болью, голова рвано дергается на сторону, рот наполняется горячим и соленым. У Стаха в глазах мелькает что-то опасное, злое, дикое. Мелькает да и пропадает без следа. Там, где он уже в другом случае он уже ощупывал бы противнику печень с почками, он просто стоит и смотрит. Грифа он не ударит. Только не Грифа. Кажется, от него - сегодня, да и вообще - он снесет что угодно, расступится, как Горхон, да и сомкнется над головой, сделав по-своему, но не переча.

"Дурак", - говорит его темный, отвратительно понимающий взгляд теперь. "Не драться же с тобой в день смерти твоей матери". Вместо сопротивления, вместо злости он просто поднимает руку, проводит по лицу, смотрит, как на мокрых пальцах чернилами расплывается темное, пахнущее железом. Отирает ладонь о штаны. Все так медленно, задумчиво, будто сама Степь пришла в движение.

Все так же ничего не говоря,  без вопросов берет Грифову руку, осторожно проводит пальцами по костяшкам. На смуглой жесткой коже грифовой лапы расплывается капля крови, упавшая сверху. Стах ее стирает. Еще капля. И еще стирает. И еще. Все это уже напоминает какой-то степной ритуал своей дурной методичной зацикленностью.

- Гриш, - не очень внятно, но укоризненно говорит Стах, потому что нижняя губа уже начинает распухать. - Ну зашшем ты. Опять коштяшки шобьеш, опять придешша машать эту фонючую машь.

Сбитые костяшки - это в Городе хроническое, они тут у всех, кроме совсем юных дам да почтенных матрон, поэтому у Стаха всегда в логове имеется запас мази из степных травок. Очень полезной, но совершенно непереносимой на запах. Стах смотрит на нее как на воспитательное средство в неменьшей степени, чем лекарственное.

- Не уешшай, - вдруг вырывается у Рубина, будто лопнувшая губа каким-то образом отверзла уста и позволила наконец сказать то, что должно. Может быть, думает Стах немножко со стороны, просто сразу нужно было садануть себя по башке, чтобы прийти в сознание. Чтобы не наворачивать на себя тягостные душные слои "должен", "не должен", "лучше" и "правильно", а просто сказать сразу, что чувствуешь. - Не хошшу беш тебя шдесь...

Он, не замечая, вцепляется в руку Филина, сжимает паучьими сильными пальцами, будто так можно его остановить.

Почему такие вещи проще сказать, когда ты мокрый, как мышь после мирового потопа, трясешься на ветру так, что вода от колен расходится кругами, а  по подбородку нелепо течет кровь? Может, потому что падают границы нормального - того нормального, где Рубин вежливо улыбается, кивает и не возражает.

+2

21

Рубин, как бумага, - всё стерпит. Рубин - измаранный мятый лист фабричной упаковки, в которую заворачивают часы, ботинки, лезвия - всё, что приходит в город на Горхоне, чтобы уже осесть тут навечно. У него отчётливые отпечатки чёрной резины подошв по всей поверхности. А он ещё считает, что это нормально.

Гриф опять хмурится и темнеет, смотрит на свою руку в костлявой ручище Рубина. Готов был принять удар - не принял. Из-за этого досадно и обидно что странно, не за себя. Разве это справделиво? То, что он сделал? Вокруг костра вьется мошкара, а у него в голове примерно такое же с мыслями - хаотично, нервно, назойливо.

- Так не делается, дубина, - выдыхает Гриф и утыкается куда-то в район стаховской острой ключицы. Ненавидит его в эти моменты, потому что потом за себя стыдно. Как будто всё тело в ссадинах, и его нещадно полосуют зелёнкой. Как так вышло, черт возьми? Филин себя самым умным тут считал, а в итоге стоит нашкодившим мальчишкой: голову потупил, взгляд в степную сетку растрескавшейся земли упёр, замерший и с поникшими плечами. Знает, что не накажут, но всё равно ждёт наказания.

И вот оно - шепелявый лепет в тишине замершей подсматривающей за ними Степи. Гриф плечами вздрагивает, скидывая с себя этот липкий взгляд - раздражает, блять, до зубного скрежета.

- Не выйдет. Я дом поставил продаваться, - говорит глухо и на шаг отходит, поднимая голову и взгляд. В этот момент смотреть на Стаса не хочется, но понимает, что должен. - Не вяжи мне камень к ногам. Здесь ничего нас не ждёт хорошего. - Звучит вдруг так, как будто оправдывается.

Когда Стах прямо попросил остаться, оказалось, что смириться с собственным отъездом тяжелее, чем когда это было абстрактно. Потому что "уехать" - это просто слово. За ним не стоит ничего - пустой горизонт, уходящая в бесконечность железка, - и только. А "не уезжай" - это большая и тяжелая конструкция. В ней прошлое и изломанное будущее, которое не случится. В ней ожидания и боли. И Гриф, который, внезапно, как потерянная книга на полке - встаёт на своё место. Ого.

+2

22

- Ясно.

Ну то есть, едко говорит он сам себе, ты и правда поверил, что кому-то есть до тебя дело вот настолько, чтобы…

На губах горчит обида: почему Гриф предлагает уехать, а сам не готов даже обдумать предложение остаться? Никакие рациональные доводы теперь не помогут, и эта обида растет внутри полынью и белой плетью, обходя все разумные части тела.

- Да, - говорит эта разумная часть, не очень подсоединенная к голове, хоть и тянутся какие-то пучки жил от мозга до губ, а толку-то. – Ты… Ладно, я просто… А-а, - бросив попытки подобрать слова, Стах окончательно вылезает из Горхона, вытаскивая за собой Грифа. – Пошли обсыхать.

***

Стылым утром, таким ранним, когда ночная хрупкая свежесть еще царит над Городом, Стах, не сомкнувший глаз, бодро шагает по улице, зябко упрятав в карманы руки и вжав в плечи голову. Он пребывает в том нездорово-энергичном состоянии, какое дает только бессонная ночь или некоторые экстракты. Потом, после обеда, эта лихорадочная бодрость сменится апатией и сонливостью, но это будет потом. На то, чтобы найти Грифа, сил хватит, а другое Рубина вот сейчас не волнует.

Друг – Рубин сам ловит себя на мысли о том, что после этой ночи слово «друг» употребляет как-то с опаской, с вопросцем – наконец находится в ломкой паутине улиц, тянущихся к вокзалу. Облегченно выдохнув, Стах ускоряется, чтобы догнать, окликает.

- Гриф! Постой… Нет, то есть, не стой, шагай давай, тебе на поезд… Да не буду я отговаривать, что пялишься… Наоборот… Гриф, ты ведь уедешь, как планировал? Да? Да я просто проводить решил, вот… Вчера как-то глупо вышло, не хотел, чтобы ты чего подумал…

Рубин преувеличенно бодро тараторит, равняя шаг по Филину, и не смотрит в глаза. Заглядывает взмельком, взмахом ресниц в птичьи филиновы очи и опять – шмыг в сторону.

Ясно становится только на вокзале, уже у самого поезда, терпеливо пыхтящего на путях в ожидании долгого пути через Степь и дальше.

- Стах! А ты чего тут? Тебя ж учитель ждет, ему теперь лишние руки не помешают! – Перед старательно держащим лицо Рубиным появляется моська однокашника – одного из тех, кого Исидор Бурах натаскивал хотя бы бинтовать переломы да лечить простуду.

- Я потом подойду, - глухо отвечает Стах, ненавязчиво прикрывая собой нехитрый багаж Филина и его самого. – Я по его поручению.

- Ну ты гляди, не тяни тут! Сам знаешь… Ну давай, а я в Бойни!

Рубин досадливо машет ему рукой и косится на Грифа – тревожно так.

- Ты, - говорит, - может, в вагон уже пойдешь?

Глаза лихорадочно горят на бледном с недосыпа лице, и огонь этот нервный и быстрый – так полыхает фитиль тающей на степном ветру свечи.

+2

23

Гриф уезжает утром.

Первым поездом, в самую серо-синюю рань. По пустым улицам города, который ещё спит, идёт к перрону, воровато жмётся к домам и пьяным заборам. Непривычно сутулый, чтобы ярко-рыжий не заглядывал в закрытые веки окон - прячется. Тайком это делает, как в недалёком детстве и юношестве тягал с подоконников остывающий тёплый хлеб.

Гриф не уезжает - сбегает. Да, так и есть. От степного дурмана, который вечно давит на виски, от этой невыносимой невидимой тяжести, которая заменяет ему отсутствующий багаж уверен, что это - то, что нужно брать с собой?, не считая кое-каких документов в кармане да перочинного ножичка, от этих лестниц уродливых, ведущих в никуда, которые у него отчётливо ассоциируются с его будущим здесь.

Из подворотни вдруг выныривает Рубин. Помятый, пыльный, глаза блестят пьяно. Гриф этого всего как будто не замечает - улыбается ему, в уме раскидав, что бы всё это могло значить, и со стойким ощущением, что так и надо; потому что он во всём вчера был прав, кроме, конечно, ссадины на чужом лице и своих костяшках. Тем не менее только кивает - ничего не спрашивает уверенность уверенностью, а всё-таки страшно. Ускоряет шаг - булыжники под ногами вдруг начинают энергично пружинить, а горбатый вокзал стремительно обрастать тенями, разгоняя вокруг себя утренний туман.

Грифу зябко и неуютно хотя, признаться, не настолько, как пару минут назад. В воздухе пахнет чем-то тяжёлым и горьким, как будто со всех сторон их окружили костры - ему Степь неподвластна, в отличие от Артёма и Стаса, но малейшие вибрации даже в дальних концах паутины их города он чувствует потрясающе. Но сегодня Филин списывает это всё не на внешнее, а на внутреннее. Идёт к станции, уже видит перрон, а до сих пор не верит, что уже через какие-то полчаса Степь превратится во всего лишь размытое пятно из окна его вагона - тут сложно себя не накручивать.

На станции уже дымится паровоз, окуривает вокзал гарью с примесью жжёной резины. На перроне оживлённо, как не бывает даже утром перед Бойнями. Настораживает, но Гриф решает не задумываться. Он решает вообще больше вообще ни о чём не думать - к счастью, жизнь этого города - уже не его забота, а о ком грустить и печься на чужбине у него и так есть.

- Вечно тебе куда-то надо, - криво ухмыляется, когда они с Рубиным отходят от очередного исидорова поклонника. Такое вот его ворчание в их отношениях привычно, но, когда до него наконец доходит, сердце замирает, падает прямо в его стоптанные пыльные ботинки, пригвождая к земле. - А ты не пойдешь разве? - Упавшим голосом. - Я с проводником доболтаюсь. Деньги есть. Я говорил... Помнишь? - добавляет растерянно и бессвязно, понимая, что это уже неважно.

Грифу хочется сказать, что лучше бы Стах тогда и не приходил, что только дураки так делают и вообще - зачем надежду давать? Ты сам себе её дал. Он качает своим потухающим факелом, разглядывая чужие растянувшиеся на коленках штаны. Вдруг делает шаг вперёд, хватает сзади за лысый затылок и наклоняет к себе, пока лоб в лоб не утыкаются. Пару секунд стоит и молчит, с трудом проталкивая сквозь ком в глотке холодный утренний воздух. Сухими искусанными губами целует крепко и коротко чужие такие же.

- Приезжай в гости. Понял? - отстраняется, хлопает пару раз по плечу ладонью и, развернувшись, идёт к вагону. По пути врезается в горожан и даже не пытается ответить что-то такое же ёмкое на чужое недовольство. Думает только о том, что надо не повернуться. Назад смотреть нельзя. Горько.

- Молодой человек, вы куда собрались? - проводник в двери вагона воинственный и раздраженный.

- Как куда. В катафалк ваш на колесиках, - Гриф шутит в ответ, хотя его удивляет, что его собеседник даже не улыбается, а тон у него серьезнее некуда.

- А вы объявление не слышали, нет? Не читали? - Усталый вздох в щётку усов. - Отменили всё. Никто никуда не едет.

- Да почему?

- Я почём знаю? Приказ свыше. Не толпитесь тут, молодой человек. Возврат денег в кассе.

Гриф всё-таки оборачивается. Рубин так и стоит каланчой на том же месте.

- Что, блять, здесь происходит?! - Подлетает Филин, удивляясь, как вдруг всё вокруг начинает обрастать деталями - людьми в форме, а ещё в каких-то странных защитных костюмах то там, то здесь. Недовольные вздохи и ахи. А ещё наконец понятно, почему тут столько людей - в поезд никого из них не пустили.

Отредактировано Bad Grief (2022-09-17 19:28:11)

+2

24

- Я останусь,  - спокойно и непоколебимо говорит Стах, и в нем больше нет ни сомнения, ни надломленности. Пока Филин занимался своими птичьими делами, Стах обрел и место, и смысл, и последняя его задача теперь – усадить на поезд это шебутное недоразумение, для которого в Городе ни места, ни смысла не нашлось. Главное – посмотреть, как поезд унесет его прочь. От Города. От Степи.

От заразы.

Последнюю мысль Рубин себе даже думать запрещает, а потом Гришка оказывается как-то рядом, по губам мимолетно, сурово так прочесывают чужие губы, и сердце заходится в чумной припадочной пляске, а разум – холодный разум, который всегда все мог или хотя бы силился объяснить – кажется, разум берет отпуск. Отгул. Выходной. И остается только смотреть со звенящей пустотой в голове и стараться, ну, не делать всякого глупого.

Даже о том, что за любую глупость теперь не придется отчитываться, ведь Гриф у е з ж а е т, не вспоминается.

- Иди, - грубее, чем надо бы, подталкивает Стах друга-не-друга, а вокзал вокруг пускается вдруг в хмельную твириновую карусель.

Шаг вперед, пальцы прутьями сжимаются на чужом запястье, Филин, птица дурацкая, рывком разворачивается обратно, падает в широко, отчаянно распахнутые глаза Рубина, который вот-вот поймет что-то важное, неописуемое и невыговариваемое, а вторая рука уже тянется к дурацким огненным лохмам – схватить, не пускать, оставить себе, прижать крепче…

Из толпы жалкому, беспомощному недоменху зубасто усмехается младшая сестра Степи – буйная и голодная. Рубин ей неинтересен, Рубин просватан к старшей сестре, а вот огонек, который сердито топчется рядом – это да, это интересно, это бы она пораспробовала…

Отчаянно закусив лихорадочно пылающую губу, Стах остается на месте, лишь смотрит вслед уходящему Грифу, осенними листьями с плеч стряхивая «могло бы», которое только что чуть не воплотилось в жизнь. Слишком хорошо представляет себе все эти шрамы и вихры под белой покойницкой простыней.

Вот только пока Рубин сражался с внутренним пламенем, снаружи все тоже изменилось. Стоит растерянный, взъерошенный и злой Филин, хмурится на него проводник.

Воздух куда-то пропадает из груди, а его место заполняет звонкий злой смех – это она хохочет над глупым недоучкой, вздумавшим обмануть смерть.

Не успели.

Не глядя уже на Филина, озлобленного и озадаченного, Рубин прячет лицо в ладонях, с силой трет, пытаясь прогнать внезапно навалившееся бессилие. Одна задача у него была, и ту не смог доделать как надо. Отнимает руки от лица. Надо все-таки объяснить.

- Отойдем. – Не обращая внимания на кипящего птица, Стах ведет его прочь из толпы. Он вновь в своем лекарском модусе – собранный, холодный, не совсем человечный.

- В Сырых Застройках вспышка какой-то болезни. Бойни закрыты, но там уже явно некого лечить. Даже Учитель не знает, что это такое, но всё очень серьезно. Пока мы можем только наблюдать за больными, может, поймем что-то, но это очень заразно, так что времени у нас мало. Я… Я надеялся, что ты успеешь уехать до введения карантина. Жаль, что не смог.

Он мнется, не зная, как и что еще добавить. Наконец, находит слова и вкладывает их в Филина, опустив ему на плечо тяжелую ладонь.

- Ты… Ты к Ларе иди. Домой не возвращайся. Слишком близко. Туда теперь лучше не соваться.

Куда пойдет сам Стах, не обсужается. Конечно, к Учителю, конечно, в чумной квартал.

+2

25

Гриф идёт за Стахом растерянный точнее выпотрошенный. Скребёт пальцами голову, смотрит на чужие ноги, которые указывают ему дорогу. Всё слишком быстро поменялось. Он не был готов к тому, чтобы уехать. Он не был готов к тому, чтобы остаться. Завис где-то в междумирье его ещё называют Лимбом, в этой поганой невесомости так ведь говорят, когда с высоты делаешь шаг в пустоту?, где вокруг ничего, не ухватиться ни за что, а уж про какую-то там твёрдую почву под ногами говорить и вовсе смешно.

Стах вдруг останавливается и разворачивается. Говорит отрывисто, спешно, как будто читает заученную инструкцию. Весь такой хмурый, бледный, сосредоточенный. Он рассказывает, а у Грифа на губах растягивается идиотская улыбка, как будто ему тут пошлый анекдот рассказали.

- Серьезно? - брови ползут вверх, а удивление такое радостное и неестественное, что выглядит это откровенно жутко. Смерть матери, несостоявшийся переезд, недосып и похмелье вдруг разом дают о себе знать. Что-то внутри него не выдерживает, лопается с оглушительным звоном, как струна, и Гриф начинает хохотать, приложив руку к впалому содрогающемуся животу. Как же это всё трагикомично. Богатым он никогда не был, тюрьма его всегда ждала - Филин это знает, а теперь ещё эта... болезнь. - От сумы, тюрьмы и чумы не зарейкася, да? - выдавливает хрипло, наконец просмеявшись.

Он никуда отсюда не уедет. Сбежать не получилось - город пригвоздил его к себе намертво. Дом на продаже, да и возвращаться туда Филин не хочет ещё и Стах не велит. Разве что... на Склады? Он один из них, заброшенный, пустой и пыльный, уже давно себе облюбовал. Там всегда было тихо и как-то думалось очень уж хорошо. Прятался в этом железном саркофаге то отца, то от матери. Кстати насчёт отца.

- Нет, - Гриф мотает головой, - К Ларе не пойду. Хватит ей с нами нянькаться. К отцу пойду. Мне надо его вытащить. Пусть он и мудак последний, но бросить его там я не могу. - Он вдруг меняется в лице, смотрит на Рубина пристально и холодно, как будто решил взглядом разрезать от брюха до горла, распотрошив, как какого-нибудь вытащенного из реки карасика. - Ты же тоже туда пойдешь, да? Вижу, что да. Можешь не стараться придумывать. Проведи меня, Стас.

+1

26

- Нет, - несколько даже удивленно отвечает Стах. – Не проведу.

Учитывая, что к жеманству Рубин несклонен, «нет» у него значит «нет». Ему кажется, что этого достаточно, но Гриф не отстанет – это понятно. И он поясняет, разглядывая друга с некоторым интересом:

- Туда нельзя, Гриф. И оттуда нельзя. Я не стану проводить тебя внутрь и не смог бы вывести обратно. Ни тебя, ни его.

На миг он прикидывает, остановят ли запреты Грифа, оставшегося без присмотра, и приходит к выводу, что нет, не остановят. Но и участвовать в том, что затеял друг, он не собирается. Смотреть, как горит весь город только из-за чьих-то дружеских чувств... Грифу можно не понимать - он и не понимает. Стах-то все понимает.

- Гриш… - начинает он, но его прерывают.

Под руку подныривает бойкая дама средних лет. Судя по одежде, живет она явно не у высокой каменной ограды Горнов, но, впрочем, и Бойни видит лишь издалека.

- Мастер Рубин, а я вот яичек вам принесла, вы ж у нас худенький такой, совсем забегались, ну вы берегите себя, а и про нас не забывайте, ойнон, да батюшке кланяйтесь!..

Заглядывая «мастеру Рубину» в глаза, дама ухитряется всучить ему лукошко хороших белых яиц, прежде чем ее уносит толпа. Стах остается растерянно смотреть на гостинец. Слухи разносятся быстро, и доктора, даже недоучки, очевидно, взлетели в цене. А раз Исидор сейчас по улицам не ходит, остается стучаться к «батюшке» через его «сыновей».

Рубин поднимает озадаченный взгляд на Грифа и наконец вспоминает, на чем остановился.

- Гриш, - он уводит его с тротуара в проулок между домами, чтобы спокойно поговорить. Видит по холодному, стальному взгляду друга, что не о чем тут говорить, но еще пытается, будто заткнуться не может. – Гриш, оно не лечится. Мы даже не знаем, как происходит заражение. Не успели ничего понять... Пойми же ты… - «нет уже твоего отца, а коли есть, так завтра же не будет». Нет, этого сказать человеку, который вчера схоронил мать, он никак не может. – Пойми же, ты никого не спасешь там, а сам заразишься! Я-то…

А что «я-то», Рубин? Про чернокосую деву в одеждах цвета крови и песка, что ласково улыбается ему из-за плеча Филина, не расскажешь ведь – старый друг первый отведет к Исидору и расскажет, что ученик поехал кукухой. Таких психозов тут теперь много будет, избранные вылезут, как грибы из-под иголок сосновых.

- У меня-то иммунитет крепкий, - заключает Рубин. Что такое «иммунитет», Филин понятия не имеет, вот и хорошо, вот и славно. Ему и не надо. – Я сам схожу и проверю, что с твоим отцом, годится?

Он вручает Грифу лукошко и хлопает его по плечу.

- Отнеси Ларе, а? Сейчас все раскупят, еда в цене подскочит втрое… Вот хоть какой-то толк от меня будет.

Последнее говорить не следовало, но понимает это Стах уже после того, как слова сорвались с губ. К счастью, у него за утро не было ни минутки, чтобы сесть, осознать, что его ждет впереди, и испугаться. Есть мелкие задачки: отговорить Грифа, передать еды Ларочке, дойти до дома Учителя. О том, что дальше придется полной грудью вдохнуть зараженный воздух Застроек, он просто не думает. Некогда. Страшно такое думать.

Стаху нет и двадцати, и ему предстоит окунуться в чужую смерть, не знающую разбора.

+1


Вы здесь » Crossbar » фандом » по ком не звонит колокол [pathologic]