Страна рухнула. Как карточный домик свалилась от дуновения ветра, и все то, за что так отчаянно и не жалея себя боролся Московский, рассыпалось прахом. Танки ездили по Садовому, ездили на Тверской, стреляли в Белый Дом. Ельцин басисто взывал преданную толпу к свержения Советов, обещал все то, что когда-то таким же голодным до перемен молодым и распаленным обещал Ленин. Они менялись один за другим — революционеры, считающие, что их исключительное мировоззрение единственно верное, а Москва безропотно наблюдал на сей раз, морщась от боли и замазывая кровоточащие на теле раны раствором бриллиантового зеленого. Среди беснующейся толпы он наблюдал. Он ощущал настоящий упадок: идеалы, которые так долго вели его в прекрасное будущее, канули в лету; и вмиг оказалось, что то, во что он верил, осталось в далеком прошлом. Ему было по-настоящему обидно, но статус Столицы не позволял долго распускать сопли. Советы распались, Республики откололись и теперь только злобно фыркали при упоминании их коммунистического прошлого, а Россия была выставлена виновной во всех грехах почившего режима. Это мало волновало Михаила: как бы не были зарубежные коллеги периодически нужны, все же за почти столетие его Родина научилась жить в изоляции, а уж к косым взглядам мужчина привык чуть ли не сызмальства. Страшнее оказалось то, что внутри России некоторые ее части затребовали автономии.
Камалия, задрав свой маленький аккуратный носик, с нарочито выверенным татарским акцентом выдвигала свои требования, именуя себя уже не просто городом — Столицей! В заносчивой, одетой в золото девушке, в руках держащей как коктейль в бокале чистейшую татарстанскую нефть, он узнавал ту самую Казань, которую когда-то подчинил своей воле. И он бы сделал это снова, силой показав бунтовщикам и предателям, как следует Родину-мать любить и уважать, да вот только сил толком не было. Любой вооруженный конфликт внутри страны являлся прямым путем к Гражданской Войне, в которой Москва не мог выиграть после изматывающей Афганской и в разгар Чеченской войн. Почти каждый день от границы с Ичкерией доставляли обезображенные тела и измученных раненных, армия попросту не сумела бы воевать сразу на несколько фронтов. И потому Московский выкручивался как мог. Улыбался Камалии, обещал ей "столько суверенитета, сколько может унести"; катался в Уфу, Оренбург, Свердловск... Урал, вдохновленный примером Казани, становился заведенной бомбой, которую следовало разминировать любыми возможными и невозможными средствами.
На Юге тоже было неспокойно. Рухнувший железный занавес стал катализатором для расцвета бандитизма. Криминалитет, доселе скрывающийся в подполье, боящийся бравой советской милиции, стал полноправным хозяином политической и бытовой жизни: зачатки рыночной экономики бессовестно глушили "крыши", в города хлынула проституция и наркотрафик. Появились новые русские... Москва и среди них успел затесаться, и, чтобы те принимали его за своего, нарочито мимикрировал под образ бизнесмена и решалы — купил малиновый пиджак, при себе всегда держал пейджер, жевал жвачку, нацепил золотые кольца... Даже бронированной машиной обзавелся, и угрюмым шкафом-водителем, чьего красноречивого взгляда было достаточно, чтобы понять, что на заднем сиденье, утопая в черной коже, сидит серьезный человек. Миша начал зачесывать волосы назад и укладывать их гелем, и от прически теперь всегда пахло химическим растворителем, щедро сдобренным ароматизатором "баббл-гам".
Даже до Дальнего Востока добрался Москва, посетив только образовавшуюся Республику Саха — Якутию. Что странно, но до Якутска волнения будто бы не дошли: в регионе все было предельно спокойно. Айхан встретил Мишу очень радушно, даже слишком — все время улыбался и строил свои раскосые голубые глазки, рассыпаясь в комплиментах. Пареньком он был славным, милым и симпатичным, но сердце Московского было сковано многолетней данной им клятвой, и — сколько бы событий ни случилось — клятву он все-таки держал. С Востока Москва вернулся с россыпью бриллиантов и обещаниями верности.
Очень долго — даже непозволительно долго — он избегал встречи с Санкт-Петербургом. Их сложные, полные противоречий и обоюдных обид отношения, превратившиеся в подобие то ли холодной войны, то ли взаимной ненависти, претерпевали не лучший свой виток. Александр, глубоко раненный Октябрьской Революцией, уничтоженный Блокадой, оставался гордецом, павшей Столицей, наследником имперских замашек и оплотом недобитой либеральной интеллигенции, и скорее бы вновь выстрелил себе в висок, чем принял бы хоть какую-то помощь Москвы. Михаил же, ведомый местью Берлину за Блокаду, утопил в крови чуть ли не большую часть мужского населения своей страны; он считал себя спасителем жизни чванливого Романова, и, не получив должной благодарности, всеми силами старался забыть его. Однако на новости из покрытой тонким слоем белого порошка Северной Столицы закрывать глаза уже было невозможно.
Последней каплей стала заявившаяся на пороге Тверь. Михаил не особо жаловал соседку, тернистый их путь сосуществования привел ко множеству нерешенных (и, скорее всего, оставшимся такими навечно) вопросов, и потому ее визит стал неожиданностью — без особой надобности Василиса никогда не приезжала в Столицу. Она даже избавилась от присущей ей снисходительной манеры, и, возможно, практически впервые, говорила с Московским прямо и без оскорблений, на некоторое время прикусив свой ядовитый язык. Она говорила долго. Поначалу в ее речи читался материнский мотив: Василиса отчитывала Москву за бездействие по отношению к Романову. Поняв, что причитания и воззвания к совести не работают (Михаил упорно делал вид, что ему все равно, на что тратит свое время бывший возлюбленный), она попыталась вызвать у того жалость, что тоже было тщетным. Мужчина лишь пожимал плечами, слушая о том, как травит себя Саша, уперто повторяя, что это его личная жизнь. Козырь же хитрая Тверь приберегла на конец беседы. Не стесняясь подробностей, она поведала, как именно платит за наркотики Александр. Бледные щеки Москвы тут же вспыхнули — но не от смущения, а из-за едкой, отравляющей ревности.
— Что ты сказала? — Сжав зубы переспросил Михаил, упершись обеими руками в край стола.
— Что слышал! — Василиса легким движением руки перекинула отросшие золотистые волосы за спину. — Саша спит с наркоторговцами. Со всеми подряд. С потными, мерзкими воротилами, которые имеют его как последнюю течную суку, пока ты тут гастроли устраиваешь по стране, шляешься с Якутском, носишься с Казанью как с писанной торбой! — Ее слова исполосовали душу мужчины. Каждая брошенная фраза ударяла его наотмашь по налитыми кровью щекам.
— Мне все равно, — процедил мужчина, уткнувшись темнеющим взглядом в горящие глаза женщины.
— Не все равно, — уверенно ответила она, ухмыльнувшись. На том их беседа была окончена, Василиса покинула квартиру Михаила, даже не бросив короткое "пока" на прощание. Она встала и вышла, оставив Московского стоящим в оцепенении у стола.
С тех пор ни о чем, кроме как о Романове, тот думать больше не мог. Как ни силился отогнать дурные мысли — те с маниакальным упорством лезли в голову: он представлял омерзительные сцены грязного секса обдолбанного Саши, представлял, как его касаются чужие грубые руки. Не спасал и алкоголь — Москву попросту не брал он, выпей даже канистру водки. Вести из Чечни отошли на второй план, пришедший к власти Ельцин отошел на второй план...
Спустя неделю после разговора с Василисой, мужчина все-таки сломался. Он перестал спорить с собой и торговаться с ревностью. Он не мог ее заглушить ничем — ни здравым смыслом, ни делами, ни элитными столичными проститутками, заботливо подобранными личным помощником. Выбить проклятого Романова из себя оказалось невозможно. И тогда, проснувшись рано утром, Москва вскочил с постели, вызвонил еще дремлющего водителя и отправился в город на Неве.
Осенний пейзаж летел за окном, но Михаил не смотрел на красоты природы. Он не говорил с водителем, за все почти 10 часов пути не спал и не ел. Лишь пейджер, периодически пиликающий в руках у мужчины, напоминал, что тот находится в машине. Через старых знакомых он быстро вычислил, где коротает вечера бедовый друг, и, поторапливая водителя, мчал прямо туда. Он не думал о встрече — боялся. Липкий, неприятные и ледяной страх овладел им: Москва видел Питер в различных состояниях — и в великолепных нарядах на балах, и в лохмотьях после революции, и заметно исхудавшим и побитым после блокады... Но то, что поведала в своем рассказе Тверь, приводило мужчину в ужас.
Не отрываясь от экрана пейджера, получая и отправляя сообщения, он за время пути выяснил все: с кем водился Романов, какие вещества предпочитал, каким образом наркотрафик осуществлялся. У него были имена и фамилии, а также адреса и даты ближайших поставок. Москва всегда очень щепетильно относился к информации, небезосновательно убежденный, что тот, кто владеет ею — владеет миром. Казалось, он был готов ко всему, что касалось встречи с новыми дружками Александра: на каждого собранного компромата достаточно, чтобы не только посадить, но и натравить других мутных типов, крутящихся на черном рынке. Натравливать друг на друга зверье, чтобы они пожирали друг друга, а затем расправляться с победителем — искусная наука, которую Михаил усвоил за годы жизни прекрасно.
У входа у клуб его ждали. Еще трое — подмога верзиле-водителю. Все вооружены до зубов, и это не было мерой предосторожности — Москву нельзя было буить привычными методами; наличием внушительной охраны он зарабатывал себе очки влияния. Прошли внутрь они беспрепятственно, так же легко обнаружили скрытую комнату.
Одного взгляда на Романова было достаточно, чтобы понять, что дело — дрянь. Московский на миг завис в дверном проеме, не веря глазам, но вскоре взял себя в руки.
— Вы, — он обратился к сидящим около Александра мужчинам, — уходите отсюда прямо сейчас, если вам дорога ваша завтрашняя поставка. Мои люди в курсе, какая рыба плывет в порт. Если вы не свалите, завтра ждите несколько отрядов милиции, которая изрядно потреплет нервы. — Голос Москвы был исключительно спокойным, даже будничным, будто бы он говорил о погоде или делился сухими новостями. Он знал, что может сделать с ними, что душе угодно, и оттого был уверенным в себе. Понятливым мужикам повторять не пришлось, и они исчезли за дверь, оставив Москву и Питер вдвоем. За дверью же остались и охранники Михаила.
Желание резко схватить за тонкие плечи размазанного Романова и встряхнуть его, что есть силы, соперничало с потребностью взять его на руки и унести подальше отсюда спасая, но ни того, ни другого мужчина не делал. Он сел напротив и сквозь почти осязаемую плотную дымовую завесу и тьму вглядывался в Александра.
— Я, конечно, знал, что ты любишь театральщину, но чтобы такую... — задумчиво тихо сказал он, оценивая взором состояние Романова. — Собирайся. Ты отсюда уходишь. — Он почти добавил "до чего же ты докатился", но вовремя осекся — не ему читать мораль.
