мите она нравится.

митя говорит о ней с теплотой, с нежностью, восторженно распахивает глаза. в такие моменты он кажется валере почти ребёнком, открывшим для себя новое чудо — совсем как и тогда, когда добивается прогресса в своих исследованиях, — но в отличие от исследований, сейчас это выражение на лице мити не радует.

наоборот, оно будит внутри что-то уродливое, тяжёлое. удушливое чувство дурманит голову, ощущается как яд — такая нелепица. как будто кто-то смог бы его отравить.

увы, валера травит себя сам. собственная ревность крадётся от сердца вверх, к горлу, сдавливает, замораживает улыбку, сковывает движения. раньше между ними всё было легко — разговоры, шутливые перепалки, улыбки, тёплый плед на сонные плечи, кружка чая, когда слипаются глаза; митя смотрел доверчиво и сонно, и от этого становилось так тепло, так правильно внутри.

защищать, оберегать его всегда было обязанностью валеры, но в какой-то момент это стало его закономерным продолжением. он следовал за митей не как безликая тень — как щит, как опора.

но, кажется, мите теперь больше не нужен был щит. кажется, ему хотелось больше свободы — выскользнуть из лаборатории, прийти на встречу к ней без свидетелей. логично. закономерно. валера твердит это себе, когда отступает, когда не выскальзывает вслед за митей на заполненную людьми ярмарку (ощущается отвратительно: это может быть опасно, он совсем там один — но что, если не один? что, если он идёт на свидание?)

валера отступает, прячет собственные чувства (душную ревность и неуместное теперь тепло) поглубже. говорит себе: так будет лучше. говорит себе: больше всего хочется, чтобы митя был счастлив.

это почти правда.

но больше всего ему хочется, чтобы митя был счастлив только с ним.

всегда готов поиграть со всем геншинокастом