Код:

В воображении Кихуна всё выглядело иначе.
Разочарование застревает в глотке не проглатываемым комом, это заставляет заткнуться, стиснуть губы в отвращение и свести скулы; сжать челюсть настолько резко, что требуется неоднократная попытка наскочить зубом на зуб, с первой же царапает себе язык об остроту грани коренного зуба, вызывая кровоточивую боль. Но это не важно, всё, что сейчас важно в его вселенной - заставить себя принять поражение и сдаться. Принять горький вкус утраты, связанную с выбыванием его друзей из общего плана — плана, который потребовал непомерных жертв и стоил жизней. 
От напряжения губы задрожали, взгляд его опускается вниз, охваченный опустошением и бездушной безучастностью. Он смотрел на пол, где, как неподвижная тень, лежало тело его бездыханного друга. Сердце его разрывалось, но никто этого не видел; эта гнетущая боль таилась глубоко в его душе, не находя выхода, и даже сам Кихун с трудом мог понять, что происходит внутри него, как каждое чувство рождалось и умирало в его теле. 
Перед глазами проносится вся жизнь мгновениями прошлого: смех его дочери, яркий и звонкий, а её глаза сверкают искрами невинности и доверия, любовь к этому миру, к нему - к её отцу. Но вскоре это мгновение сменилось довольно тоскливым голосом матери с нотками раздражения. С воспоминанием о мёртвой матери, по которой скучал, он будто умирает и сам, всем телом ощущая гробовую тишину. Смотрит на друга, а сам вспоминает, как курил с ним рядышком с его пабом под проливным дождём. [i]"Боже, что я скажу его жене и как вновь найду в себе силы посмотреть ей в глаза?"[/i]
Желваки от гнева трясутся, сверля убийственным взглядом в спину уходящего Ведущего. Кихун готов поставить миллион вон, что он ощущает в этот момент своё превосходно, свою победу, своё всемогущество, опустившись до простого игрока и поставив того на место.
[b]- Слышь, мразь! -[/b] внутри не закипает - бурлит кипяток - готовый обжечь, если не действием, то хотя бы резким словом, выпуская зверя наружу. [b]- Куда ты меня ведёшь? [/b]
Кихун находит в себе силы продолжать огрызаться с той же настойчивостью, с какой выловленная рыба, вцепившись в воздух, бьётся о твёрдые поверхности песка, каждым принятым вдыхаемым кислородом убивать себя, поражая жабры, так и он упрямится, делая всё наоборот, лишь бы не показывать, что тот прав; делать всё, лишь бы не позволить ему думать, что он вправе его наставлять. Этот человек, считая себя умнее и сильнее, вызывает в Кихуне ненависть, которая пронизывает его до самых глубин. Каждый его жест, каждое сказанное слово становятся причиной нарастающего гнева, а омерзительная справедливость этих слов лишь подливает масла в огонь. В этот момент Кихун осознаёт, что его неудержимая ярость бесполезна против Ведущего. Он понимает это несмотря на те крохи разума, что всё ещё остаются, не поглощённые кровожадными импульсами.
Кихун продолжает идти следом за Ведущим, отчаянно сжимая кулаки, чувствуя, как каждая клеточка его тела требует выхода, способа выразить ту ярость, что бушует внутри него, как бесконечный ураган. Он хочет справедливости, чтобы его род страдал так же, как страдали все игроки, настолько, насколько он сам натерпелся от этих игрищ.
[i]"Почему я? Сопляк, который вырос в тени, посмел играть с ним в эту игру?"[/i] — безжалостно крутится в голове. Чтобы утолить свой гнев, Кихун начинает вести внутренний монолог, вспоминая о том, сколько раз страдал, сколько раз падал на колени, когда этот человек просто наслаждался своей победой. Это несправедливо! Он хочет закричать, но в груди всё сжимается от давления, щёки краснеют от прилива крови и вот-вот просочиться сквозь уши и найдёт выход пар.
[b]— Слышь, ты, —[/b] вновь произносит он, стараясь придать своему голосу уверенность, которой в действительности не ощущал. [b]— Ты думаешь, ты знаешь, что нужно мне? Ты что, воспитываешь меня? Учить меня вздумал? Я не твой солдатик, чтобы ты мог меня контролировать.[/b]
Кихун смотрит в затылок Ведущего, пытаясь разгадать, что скрывается за теми тяжёлыми плечами, прямыми, сковывая своей холодностью, только своей походкой порождая ощущение расчётливого человека. Кихун не хочет показывать свою слабость, но каждый раз, когда его толкают солдаты, он ощущает отрезвление, как трещины образуются в его защитной броне, созданной годами борьбы ради выживания, ради цели найти это место и завершить это безумие.
[b]— Ты просто не понимаешь, что делаешь. Ты не знаешь, что такое настоящая борьба — те, кто пережили это, не могут так легко сдаться. Я не просто игрок — я выживающий. И ты хочешь, чтобы я сломался под натиском твоих речей и этих солдатиков? Чтобы я стал одним из твоих марионеток?[/b] — Кихун смеётся, но смех его звучит так же горько, как и его слова.
Ведущий не выказывает реакции, он остаётся безмятежным, что лишь подогревает гнев Кихуна. Он видит в этом человеке все черты, которые вызывают у него отвращение и ненависть. Его спокойствие, уверенность, с которой тот утверждает, что всё находится под контролем, лишь усиливают напряжение. И в этом же спокойствии таится страх.
[b]— Я не собираюсь сдаваться, пока не положу тебе конец, —[/b] он продолжает волочиться дальше вслед за Ведущим, не видя другого выхода для себя. Хотя он всем своим видом показывает, что он сдался и сделает всё, что от него потребует, но огрызаться не перестаёт, пытаясь создать хотя бы иллюзию сопротивления. [b]— Самую последнюю ставку я поставлю на себя. Ты можешь считать меня лишь за пушечное мясо, но ты не знаешь, на что я способен.[/b]
Кихун чувствует, как в нём снова закипает энергия, вот только теперь это не слепая ярость, а осмысленная решимость. Он не просто игрок, он будет драться до последнего. В этом жестоком мире на его стороне остаётся лишь его собственная воля, и, как бы Ведущий не закручивал всё своим путем, Кихун не собирается оставаться в его тени. Он внутренне клянётся, что найдет способ переломить эту ситуацию, переворошить гнездо, сломать систему, разбить колесо, даже если для этого ему придётся заплатить больше, чем просто боль от его поражения и смерти из-за этого других людей.
Он сломлен, он пал, но лишь для того, чтобы вновь подняться и дать отпор, отомстив за всех тех, кто следовали за ним.