| Альдо кажется, что-то внутри него переплелось с образом Робера прежде, чем он заполошно научился слышать в чужих обещаниях цену собственной короны: это случилось, когда Эпинэ, тяжелораненного, привезли в Агарис после разгрома восстания. Человека, которого война нехотя все-таки выпустила из рук, но отобрала столько, что кто-то другой на его месте мог потерять волю к жизни. Тогда Альдо вызвался ухаживать за ним с искренней детской решимостью, которой еще были неведомы ни беспомощность, ни страх оказаться ненужным, и, наверное, именно поэтому позже ему стало так трудно согласиться с фактом, что однажды Робер может обойтись без него.
Из всех прекрасных слов о верности, которыми было окружено его детство, именно присутствие Эпинэ оказалось тем, до чего можно было дотронуться, словно до ожившей надежды.
За минувшие годы Робер успел стать наставником, старшим братом, другом, и, конечно, тем человеком, перед которым было особенно стыдно выглядеть мальчишкой, хотя именно рядом с ним Альдо чаще всего позволяет себе мальчишеское упрямство. Спорит, перебивает, торопит, сердится на его осторожность, словно терпение – это какая-то непозволительная роскошь, которую зачем-то предлагают тому, у кого и без того отняли четыреста лет; но, выговорившись, все равно ждет ответа, следит за знакомым лицом и запоминает даже те слова, которые до этого с негодованием отверг, дерзко настаивая на своем. Ему хочется однажды услышать, что Робер верит в него без следующего за этим предостережения, и ради такого признания он способен совершить больше, чем готов признать себе самому в глубине души.
Одному знакома цена крови, другому - унижение зависимостью от чужой милости, и поэтому они смотрят на одну дорогу с разных ее концов: Альдо видит впереди возвращенное королевство, Робер подмечает людей, которых они в силах пощадить, или уничтожить, чтобы не погибнуть самим. Там, где принц слышит предложения помощи, Эпинэ вдумчиво ищет условия – опыт ему позволяет и не такое; а там, где уже хочется протянуть руку будущему союзнику, он заставляет задержаться и подумать. Альдо злится на него за это почти так же сильно, как нуждается в его честности, потому что да, лесть умеет согреть самолюбие, но никогда не даст того спокойствия, которое возвращает к реальности вместе с голосом Робера и его взглядом.
Альдо знает о его обете не брать в руки оружие и все же, представляя себя на троне Талига, всякий раз оставляет рядом место для него, эта часть будущего вообще не требует обсуждения. В его мечтах Робер должен стать первым маршалом, человеком, которому он доверит войско и собственную жизнь, однако за высокопоставленным назначением прячется куда менее величественное желание: чтобы он всегда оставался рядом, чтобы между ними было что-то, чего нельзя расторгнуть чужим решением. Принц еще не понимает, как попросить об этом, не превратив свою просьбу в приказ, и не задумывается, вправе ли вписывать чужую судьбу в собственные цели с такой безоговорочной уверенностью.
Пока ему удобно считать Робера братом: в этом достаточно близости, чтобы искать его общества без повода, иногда задерживать ладонь на плече чуть больше положенного и внимательно подмечать усталость, которую тот предпочитает скрывать. Безуспешно.
Ни один другой человек не удостаивается подобного внимания со стороны Ракана, и вряд ли когда-нибудь удостоится.
Их братство дает искреннюю возможность беспокоиться, обижаться, требовать слушать… и до поры избавляет от необходимости серьезно разбираться, отчего возможность стать Роберу дороже, вызывает такую нелепую, почти постыдную досаду. Альдо привык оценивать людей по тому, могут ли они приблизить его становление в качестве короля, но Эпинэ ему никак не удается уместить в эту, казалось бы, простую схему: слишком многое в самом принце меняется только от того, с каким акцентом или нажимом Робер произносит его имя, как разворачивается, чтобы смотреть прямо в лицо, беспощадно выговаривая то, что о чем другие, заискивая, замалчивают.
Альдо пока не знает, что скрывается за собственной потребностью быть для него особенным, вот только наверняка попробует отшутиться в тот же миг, когда их привычная близость вдруг обернется неловкостью, а потом еще оба они долго будут вспоминать, кто первым отвел глаза. Нежность легко принять за заботу старшего, а доверие - за братскую привязанность, но однажды задержавшийся взгляд или прикосновение, которого [невоз]можно было избежать, заставят усомниться в красивых и совершенно ненужных им обоим объяснениях. До этого мгновения можно сколько угодно говорить о долге и преданности, пряча за высокими словами желание быть выбранным просто так, без короны, без клятвы, без необходимости спасать.
Мне бы хотелось в этой истории оставить место спорам ученика с наставником, чуткой привычке беречь друг друга и медленному осознанию влечения, которое обоим придется соотнести со всем, что уже существует между ними… и понести за это ответственность в будущем. Возможность отношений короля и маршала пока живет в мечтах Альдо; станет ли она реальностью и какой цены потребует, решим вместе, как и дальнейший путь после событий первого сезона (я в силах его прикинуть, но это лишь призрак). Меня не особо влечет канон книг, который серьезно расходится с фильмом, оттого предлагаю выбрать необходимый нам вариант и ему следовать.
♠ Я очень жду своего Повелителя Молний, Робера с его невероятной волей, усталостью, совестью, который умеет швырнуть правду в лицо, человека, чье согласие потому и будет бесценно принцу. Моему Альдо еще предстоит научиться спрашивать, чего хочет тот, кому он так охотно обещает целое королевство.
♠ У меня нет требований к постам, стилю написания и прочему. Единственное, о чем попрошу, оставить внешность Павла Чинарева и особенности указанных отношений, все остальное обсуждаемо.
♠ В постах я выгляжу лучше, чем в заявках, поэтому приходи, заглядывай в лс и мы все обсудим. | |
